Мгновение, и они уже целовались с лихорадочной горячностью, словно боялись не успеть. Напряжение, копившееся неделями, сгустилось, перейдя опасный предел, и привело к взрыву. Они оба горели в огне животного, дикарского голода. Ладони его, скользнув по ее спине вверх, сжали ее голову. Пальцы сжимали шелковистые пряди волос, оттягивая ее голову назад. Карета покачивалась и подскакивала на булыжной мостовой…

Язык Лусиана властвовал в глубинах рта Бринн, смакуя ее вкус, и этот вкус сводил его с ума, распалял еще сильнее. Он ожидал борьбы, но вместо сопротивления встретил ярость всепоглощающего желания. Он целовал ее, распаляясь, все сильнее.

Он был в огне, но и в ней бушевал огонь того же накала, если не сильнее. Она вбирала его в себя в ритме, что диктовал ей инстинкт, ускоряя его, увеличивая размах.

Лусиан больше не мог сдерживаться. Но и Бринн не могла более терпеть этот страстный голод. Прервав поцелуй, она откинула голову и закричала. Она была красива – неукротимая и жаркая, и лицо ее раскраснелось от страсти, и губы ее приоткрылись. Мгновение – и Лусиан оказался там же, где и она – у самого края и дальше вниз, в пропасть…

Грудь Лусиана вздымалась и падала. Он жадно глотал воздух, медленно приходя в себя. Бринн, обмякнув, как тряпичная кукла, лежала в его объятиях, прижавшись лицом к его шее. Волны наслаждения все еще продолжали накатывать, заставляя содрогаться тело, мешаясь с волнами эмоций, которые продолжали владеть его душой – нежностью, гневом, страстью.

Его шокировала стремительность, с которой он потерял контроль над собой. Этот взрыв стал кульминацией двух недель телесного неутоленного голода. Катализатором выступила, конечно, ревность. Лусиан понимал, что им двигало желание доказать жене и себе, прежде всего себе, что она принадлежит только ему, что он единовластно владеет ее телом. И все же одно лишь чувство мужского превосходства не могло вызвать этот шквал. Лусиан знал, что было что-то еще. Страх ее потерять.

Лусиан судорожно вздохнул, стараясь взять себя в руки. Мышцы его все еще дрожали от напряжения. Что касается Бринн… Когда она опомнится, то, вне сомнений, станет сожалеть об этом взрыве страсти еще больше, чем сейчас жалел он. Господи, как он хотел, чтобы место сожаления в душе ее заняла радость. Радость от принятия своей судьбы. Радость от сознания того, что ее влечет к нему. Радость оттого, что она отдает ему себя.

Он ласково прикоснулся губами к ее лицу. Лихорадка страсти уступила место невероятней нежности. Он прижимал ее к себе и гладил, скользя ладонями по обнаженным ногам.

– Ты ведьма, – хрипло прошептал он, уткнувшись носом ей в волосы. – Красивая моя, сладкая колдунья.

Он явно сказал что-то не то. Лусиан почувствовал, как Бринн внезапно напряглась, словно он окатил ее, разгоряченную, ведром ледяной воды. Толкнув его в грудь, она слезла с него и, забившись в угол, стала судорожно оправлять юбку.

– Я не ведьма, – пробормотала она дрожащим голосом. Полжизни, если не больше, она пыталась доказать себе и другим, что это позорное клеймо пристало к ней по ошибке.

– Нет, конечно, ты не ведьма, – тихо сказал Лусиан, неожиданно примирительно. – Это просто фигура речи. Я так ласково тебя назвал.

Она послала ему взгляд, полный отчаяния, и сказала с напускным равнодушием:

– Вы только что проинформировали меня, что не желаете мириться с моей распущенностью. Едва ли справедливо требовать от меня безукоризненного послушания, когда вы отдаете мне такие противоречивые приказы.

– Предаваться распутству наедине со мной, – тщательно подбирая слова, сказал он, застегивая бриджи, – совсем не то, что предаваться распутству на людях, Бринн. В конце концов, я твой муж.

– Возможно, и так, но я предпочитаю, чтобы со мной не обращались жестоко и грубо, как, похоже, вам нравится со мной обращаться.

Лусиан прищурился:

– Я с тобой грубо обошелся? Не притворяйся, что тебе это не понравилось, сирена. Слышала бы ты свои восторженные крики.