Накшидиль становилось не по себе при мысли о встрече с валиде, и она нервно расхаживала по комнате. Она поманила меня в угол, где большие окна выходили на плескавшееся под нами Мраморное море, посреди него стоял Золотой Рог, а дальше виднелся Босфор, достигавший берега Европы слева и Азии справа. То туда, то сюда сновали корабли, точно игрушечные лодочки, плававшие в собственной ванне валиде.

Похоже, я перебил мысли Накшидиль, но сейчас было важно обратить ее внимание на то, где она находится.

— Селим взошел на трон менее двух месяцев назад и уже успел обустроить это помещение для матери. Посмотрите на то место в стене, где начертана тугра султана, — сказал я, указывая на арабскую каллиграфию, которой было выведено имя Селима и его особый знак. — Эта тугра будет прикладываться ко всем документам.

— Ты думаешь, Селим сам придумал, как выстроить это помещение? — спросила она.

— Каждый султан использует наследие прошлого и добавляет к нему что-то свое. Часть этого помещения, наверное, уже существовала, но десятки рабов трудились денно и нощно, чтобы быстро завершить его.

— Наверно, он сильно любит свою мать, — произнесла она.

— Посмотрите вот туда. — Я кивнул в сторону точки над дверью. — Там написано: «Миришах — море доброжелательности и источник постоянства». Эта надпись точно выражает его чувства.

Тут я жестом указал на диван, занимавший весь периметр стены, и пригласил Накшидиль сесть, но едва она успела это сделать, как вошла Миришах. Накшидиль тут же вскочила, почтительно поклонилась, коснулась губами и лбом руки валиде и наклонилась до самого пола.

Валиде-султана быстро уселась на серебряный трон, по каждую сторону которого встал чернокожий евнух. Следы ее красоты сразу бросались в глаза. Хотя ее молодость осталась далеко позади, как горы Кавказа, она все еще оставалась привлекательной. У нее были густые каштановые волосы, карие глаза и выдающиеся скулы на широком славянском лице.

Я слышал, что ее продали на стамбульском невольничьем рынке в возрасте девяти лет и привели к султану Мустафе III в Топкапу в 1757 году. Она нарожала султану множество детей; из них выжили две дочери и сын Селим. После смерти Мустафы в 1774 году, когда Абдул-Хамид взошел на трон, ее отправили во Дворец слез, где она пробыла почти пятнадцать лет. Даже в этом ужасном месте она сохранила достоинство. У нее была осанка женщины, привыкшей властвовать.

Теперь, сидя на своем троне с высоко поднятой головой и прямой спиной, она выглядела умной и энергичной. «Рабыням не позавидуешь», — подумал я и поежился. Евнух передал ей янтарную трубку, она зажгла ее раскаленным древесным углем, затянулась от усыпанного драгоценными камнями мундштука, выпустила дым и заговорила. Ее поведение стало постепенно меняться: карие глаза заблестели, угрюмое выражение лица сменила улыбка. Она начала удовлетворять собственное любопытство.

— Скажи, дитя мое, — обратилась она к Накшидиль, — я знаю, что бей Алжира подарил тебя султану Абдул-Хамиду и прислал сюда, но как ты оказалась в руках бея?

Накшидиль стояла перед ней с опущенной головой, сжав руки в кулаки, чтобы не выдать дрожь. Я стоял рядом с ней, готовясь в любой момент помочь. Впервые после того, как оказалась здесь, эта девушка получила разрешение открыто рассказать о своем детстве, и, пока она время от времени поворачивалась ко мне, прося перевести какое-нибудь выражение, слова непрестанно лились с ее уст. Быть может, валиде охватило любопытство после длительного уединения в Старом дворце, или же она просто стала интересоваться внешним миром, но каждый ответ Накшидиль вызывал у нее все больше вопросов.

— О, ваше величество, — начала девушка, — все началось за несколько дней до моего девятого дня рождения, в апреле тысяча семьсот восемьдесят пятого года, когда родители заявили, что оправляют меня во Францию учиться.

— В этом есть что-то необычное? — спросила валиде.

— Так поступает каждая креольская семья, которая может себе это позволить. Все мои предки выходцы из Франции, и у многих до сих пор там живут семьи.

— Понимаю. — Миришах снова затянулась.