Каждый падишах знал, что мать лелеяла его в детстве, пыталась обучить всему, что умела, стала его доверенным лицом и оставалась таковым на всю свою жизнь. Мать делилась с ним секретами, когда тот был еще ребенком, а когда становился султаном, она не только продолжала доверять ему тайны, но и жить рядом с ним в гареме. Матери хотелось всего лишь защитить его, а уж если сын всходил на трон, то она также пользовалась его властью. Ради сына она была готова сделать все, и султан мог быть спокоен, ведь мать единственный человек, которому он мог полностью доверять.

В награду за безграничную преданность мать получала невероятное влияние и богатство. Она правила имперским гаремом, где рабыни и евнухи выполняли любой ее приказ. Титул валиде-султана говорил о безграничной власти во всем гареме, даже во всей империи. Ее имя вселяло благоговейный страх. Ее уважали, ей повиновались.

Миришах получила самое высокое вознаграждение в империи, частично от дохода от земель, простиравшихся от Белграда до Багдада, и частично от несметного множества товаров: стекла, произведенного в Бухаресте, ковров, сотканных в Анатолии, пшеницы, выращенной в Грузии, апельсинов, собранных в Дамаске. Среди ее огромных сокровищ было множество драгоценностей: бриллианты, изумруды, сапфиры, рубины и жемчуг, превосходившие по размерам, качеству и количеству то, чем располагала любая королева.

Она облачалась с головы до ног в одежды, сделанные из серебра, золота, шелка, атласа, горностая и соболя, ей прислуживали сотни рабов, с ее мнением считались везиры и главные евнухи. Она была единственной женщиной в гареме, которая напрямую обращалась к султану и давала ему советы. Она даже отбирала ему наложниц из приближенных к ней рабынь. Все — хорошенькие девушки, престарелые везиры, командиры янычар и губернаторы провинций пытались снискать ее благосклонность. А в серале, султанском дворце, где сын занимался государственными делами и предавался наслаждениям, она занимала высшую должность вслед за сыном.

* * *

Имперская процессия в честь валиде-султана началась на третьем холме города, стоявшего на семи холмах, в Старом дворце, где Миришах вынудили жить после смерти мужа. Вскоре город заполонили люди в костюмах самых разных цветов. Люди бегали по улицам, носились от Старого базара к Голубой мечети в Стамбуле или от ворот одних европейских посольств к другим, пытались найти самое лучшее место, откуда можно поглазеть на парад.

Мне приказали сопровождать Накшидиль. Я помог девушке надеть теплую накидку, которую ей вручили, а сам повязал пояс, усыпанный драгоценными камнями, который мне одолжил главный чернокожий евнух.

— Это от Миришах, валиде-султана, — сказал он, вручая мне пояс. — Она желает, чтобы все участники процессии облачились в лучшие одежды. Это даст понять людям, наблюдающим за красочным представлением, что наша империя, как всегда, богата и славна.

Я с радостью надел этот пояс, хотя и знал, что, пока жемчуг украшает кашемир, наша империя утопает в грязи и раздорах.

Мы вышли рано утром вместе с Накшидиль и другими девушками, нас усадили в воловью повозку и привезли к тем, кто уже собрался у Старого дворца. Церемониальные события, подобные этому, тщательно планировались, но Абдул-Хамид умер так неожиданно, что приготовления велись в спешке, и мы оказались посреди неразберихи. Дворцовые распорядители кричали: «Ты иди сюда, а ты — туда» — и расталкивали людей во все стороны. Я почувствовал на плече чью-то руку, и, прежде чем сообразил, что происходит, нас затолкали в позолоченную карету.

Я сел за Накшидиль. Войдя в карету, она огляделась, и по застывшему выражению на ее лице я понял, что что-то не так. Оказавшись в карете, я сразу смекнул, в чем дело. Два маленьких принца, Мустафа и Махмуд, сидели на горах подушек, а перед ними на более высокой восседала Айша. У ее ног расположился противный чернокожий евнух. Не сказав ни слова, я указал Накшидиль на место рядом с няней Махмуда, а сам втиснулся позади нее.