Когда началась процессия, Айша обняла Мустафу, который все время ерзал, и не обращала ни на кого внимания, а четырехлетний Махмуд задавал вопрос за вопросом. Он хотел знать, кто возглавляет парад. Кто едет за нами, куда мы направляемся, почему мы остановились? Накшидиль усадила его себе на колени и отодвинула шелковую занавеску. Выглянув в зарешеченное окно, мы увидели перед собой нескончаемый поток людей.

— Посмотри на янычар, возглавляющих парад, — сказала она, имея в виду десятки солдат в высоких тюрбанах, маршировавших впереди. — А прямо перед нами идет Билал-ага. — Главный чернокожий евнух в своем высоком конусообразном белом тюрбане, плиссированной тунике и отделанной мехом накидке чуть не резвился от радости. За нами ехали кареты с принцессами и валиде-султана, а пешком шли другие янычары.

Пока кавалькада медленно пересекала город, направляясь к дороге Совета, мы разглядывали владения, принадлежавшие Миришах, новой валиде-султана. Процессия несколько раз останавливалась у штаба армии, чтобы отдать дань янычарам. Я объяснил Махмуду, что янычары, представлявшие элитную армию султана, необходимы для того, чтобы правитель добился успеха. Если они поддержат его, он сохранит власть на всю оставшуюся жизнь. Если же перестанут поддерживать султана, его могут свергнуть с трона.

Когда кортеж уже стал приближаться к мечети Айя-София, Мустафа громко заявил, что две недели назад был здесь вместе с отцом, Абдул-Хамидом. Затем перед нами появились огромная каменная ограда и имперские ворота. Проезжая под высокой аркой, мимо маленьких башен и высоких окон помещений охраны, я оторвал Махмуда от окна. Я не хотел, чтобы он увидел недавно отрубленные головы, торчавшие на пиках и постоянно напоминавшие о том, что последует, если не хранить верность султану.

Мы въехали на территорию дворца, проехали мимо больницы к середине Первого двора, где перед имперскими пекарнями плотный круг из янычар, везиров и священников окружил ослепительного всадника, сидевшего верхом на белом коне. На всаднике был алый кафтан из атласа, вышитый крупными полумесяцами, длинные рукава которого он перебросил через плечи. Это был новый султан, излучавший силу и молодость, его глаза лучились мудростью. Восседая на коне, покрытом чепраком^[43], султан Оттоманской империи дожидался матери.

Накшидиль вздохнула от облегчения, заметив Селима, ее глаза заблестели, будто она встретила старого друга.

— Селим гораздо привлекательнее, чем показался мне в первый раз, он так не похож на Абдул-Хамида, — сообщила она мне. — Даже борода у него нарядная.

Накшидиль верно заметила. Хотя Селим и был крепкого сложения и черноволос, как его дядя Абдул-Хамид, однако молодость, теплый взгляд и нежные глаза делали его привлекательным. Несмотря на церемониальную одежду, он выглядел вполне земным. Но я знал, что это скоро изменится.

— Теперь, когда он стал султаном, ему больше не разрешат бриться, — сообщил я Накшидиль.

Сразу после прибытия валиде вышла из кареты, и я впервые увидел Миришах. Она была среднего роста, с отбеленной кожей и миндалевидными глазами. Она стояла выпрямив плечи и, хотя была плотного телосложения, передвигалась с естественной грациозностью.

Падишах проводил мать к ее новому жилищу, и, когда оба дошли до священного имперского гарема, все уже знали, что Миришах, султанша-мать, теперь второе всемогущее лицо в империи. Мы шли в нескольких ярдах позади нее и почти чувствовали, как дрожит земля.

* * *

Спустя несколько недель после въезда Селима в Топкапу Накшидиль вызвали в покои новой валиде-султана. Мне было приказано сопровождать ее, и она с тревогой шла за мной по бесконечному коридору к большому мощеному двору. Мы прошли через портик с мраморными колоннами, мимо фонтана, миновали еще один узкий переход и достигли винтовой лестницы. Когда мы забрались наверх, я услышал, как Накшидиль глубоко вдохнула: зал валиде, сверкавший позолотой и причудливыми завитушками, был построен в стиле рококо, типичном для дворцов Франции. Сводчатый потолок с углублениями, позолоченные обшитые деревом стены, расписанные пейзажем, резные ниши и позолоченный камин в стиле барокко так сильно напомнили ей о прошлом, что она стала напевать мелодию Баха.