Накшидиль последовала за мной, держась за свою больную голову, пока я вел ее. Не дойдя до прачечной, она остановилась и положила ладонь мне на руку.

— Нет, — строго сказал я, думая, что она хочет вернуться в комнату для вышивания. — Нет. Вы не можете вернуться в комнату для вышивания. Наставница больше не желает видеть вас. Ваша плохая работа поставила ее в неловкое положение перед Айшой, и она хочет, чтобы вас выгнали из дворца. Но я убедил ее, что вас прислали сюда в качестве особого подарка от бея Алжира и вам следует дать еще одну возможность исправиться. — Я не сказал, что в случае, если ее выгонят, мне придется расплачиваться, а если ее оставят, мне тоже дадут шанс. — Вы должны быть благодарны за это. В прачечной гораздо лучше, чем на рынке невольниц.

Девушка слушала, сложив ладони, будто молясь.

— Музыка, — прошептала она. Затем она согнула левую руку кверху так, что она почти касалась ее плеча. Правой рукой она начала медленно водить взад и вперед поверх левой руки. Она снова сложила ладони и сделала движение, будто молится, выражая просьбу глазами. Я ее понял. «Это твоя последняя попытка, — подумал я. — Лучше сделай все, чтобы она увенчалась успехом».

Я свернул в другой коридор и толкнул расписанную дверь. В обшитой панелями комнате я увидел двадцать рабынь — кто-то держал в руках флейты, кто-то — лютни, у третьих на коленях лежали кануны^[22]. Одна девушка играла на арфе, другая на барабанах и тамбуринах^[23]. На полу сидела Нересту с нэй в руках. Это помещение было наполнено гнусавыми звуками турецких мелодий.

Когда мы вошли и я заговорил с наставницей, за нами следили двадцать пар темных глаз. Я знал Фатиму со своего первого дня в Топкапе; и хотя в прошлом я оказал ей несколько мелких услуг, она недовольно слушала, пока я умолял ее взять Накшидиль под свое крыло. Она неохотно всунула тамбурин в руки девушке.

Однако вместо того, чтобы с благодарностью взять его, Накшидиль осмотрелась, заметила на полке шкафа какой-то инструмент и нагло указала на него.

— Что она собирается делать с этим старьем? — Фатима ворчливо спросила меня. — Нам его подарили много лет назад, и с тех пор никто не прикасался к нему.

Тем не менее она велела рабыне подать Накшидиль этот инструмент. Я смотрел, как она провела пальцами по длинному смычку, потрогала деревянную верхнюю деку^[24] и осторожно прижала скрипку больным подбородком. Она подтянула струны и подергала их, боль, казалось, начала отступать, и ее лицо просветлело. Я видел, что этот инструмент для нее все равно что старый друг.

Она прикоснулась смычком к струнам, и скрипка начала издавать нежные звуки, каких я никогда раньше не слышал. Жалобные звуки меланхолии вторглись в эту комнату из другого мира. Но если Накшидиль надеялась, что в этом дворце ей позволят играть Моцарта, то ее ожидало горькое разочарование. Теперь ей придется изучать турецкую музыку: здесь не потерпят никакого «Похищения из сераля».

Найдя утешение в скрипке, девушка за считаные недели приспособилась к ритму жизни в гареме. За завтраком она часто пила вторую чашку чаю и умудрялась намазать йогурт на мягкий хлеб. За трапезой она восхищалась тем, как другие рабыни едят руками, сгибая и разгибая пальцы, будто те были змеями, резвящимися в траве. Она призналась мне, что вряд ли сможет кушать столь изящно.

Все же она полностью не отказалась от надежды спастись бегством. Она говорила, что дома покажет друзьям, как женщины ловко орудуют руками. Вопреки всему в музыкальном классе она начала изучать турецкие песни. В банях она стала больше сплетничать с другими девушками и красить брови так, что они сходились на переносице. И когда ее называли Накшидиль, она не делала вид, что не слышит, не выжидала, а тут же отзывалась.

— Знаешь, Тюльпан, — сказала она однажды утром, когда рядом никого не было, — я привыкаю к имени Накшидиль. Оно мне даже нравится. — Она прижала руку к сердцу. — Спасибо, chéri^[25], что ты выбрал мне такое имя.

— Не я выбрал это имя. Его выбрала главная наставница.

— Но ты помог мне по достоинству оценить его.