А потом мы зашли в высокие деревянные двери, тоже украшенные резьбой и латунными накладками, и я снова замерла, подбирая челюсть и осматривая здоровый холл. На полу мраморная черно-белая плитка, наверх уходит лестница изящным завитком и с бордовым паласом, на стенах картины, у стен всякие столики-креслица-диванчики и вазы с живыми цветами. Еще какие-то двери справа и слева, а под лестницей выход на террасу, как я и предполагала. И оттуда косыми полотнищами падали оранжевые лучи заходящего солнца, немного снижая торжественность обстановки.

У лестницы нас встречала хозяйка всего этого великолепия, как я поняла, и глядя на нее захотелось спрятаться за широкую спину Романа. Невысокая, сухонькая старушка с собранными в гладкий пучок совершенно седыми волосами, с приятным, хотя и строгим лицом, внимательным взглядом. Одета в легкое платье длиной до пола и с закрытой шеей, в качестве украшения камея на ленточке. Сразу повеяло веком эдак девятнадцатым, особенно учитывая тяжелую трость явно не из простой осины с красивой ручкой, сделанной из чего-то, похожего на слоновую кость. Королевская осанка только подтверждала аристократические корни этой пожилой леди — старушкой уж точно не назвать. Прокурорский взгляд обвел нашу компанию, и у меня в голове прямо промелькнули все мысли Роминой бабули на эту тему. «Табор на выезде», думаю, это еще самое мягкое определение. Мало того, что подружку притащила, еще и с кошками явилась…

— Привет, бабуль! — бодро поздоровался Роман, ничуть не смущенный и не испуганный в отличие от меня. — Мы приехали!

Он поставил чемоданы и подошел к леди, оставив меня без защиты, и пришлось прикрываться притихшей Масей, уткнувшейся холодным носом мне в шею. Подойдя к хозяйке дома, он наклонился и аккуратно обнял, чмокнув в щеку. Гертруда Генриховна вдруг усмехнулась, сразу растеряв строгость, похлопала Романа по спине и отозвалась хорошо поставленным, вовсе не старческим голосом:

— Вижу, что приехали, вижу. Ну, знакомь, — властно распорядилась дама и легонько оттолкнула Рому, снова уставившись на меня.

Супруг же выпрямился, оглянулся и ободряюще подмигнул.

— Алевтина, моя жена, — показалось, или в его голосе в самом деле мелькнуло что-то, подозрительно похожее на… нежность?

— Драсьте, — я немного нервно улыбнулась и едва не изобразила нечто, похожее на реверанс.

Это смотрелось бы крайне нелепо и странно, с толстой рыжей кошкой на руках и в просторных хлопковых штанах, в которые я нарядилась для удобства путешествия.

— Ее подруга Елизавета, — продолжил представление Рома.

— Можно просто Лиса, — невозмутимо отозвалась она. — Добрый вечер.

— И кошки, рыжая Мася и в переноске Пуша, — не забыл и мою живность Рома. — Воспитанные и ко всему приученные.

Ответить бабуля не успела ничего. Откуда-то из недр особняка послышался отчаянный и заливистый лай, и я едва успела перехватить лапы Маси, решившей, что я — дерево, и в меня можно полноценно запустить когти, еще и вскарабкаться на самую вершину. Ну, то есть, на макушку, и свить там гнездо. Ох, Рома же что-то говорил такое про имеющегося у бабули питомца! Совсем из головы вылетело! Даже переноска сдвинулась от шарахнувшейся Пуши, и пришлось придержать ногой, одновременно прижимая дрожащую Масю к себе.

Из-под лестницы выскочило… Ну, нечто. Маленькое, стриженное, в рубашечке в полоску и подобии джинсовых шортиков, с умильным хвостиком между ушами и красиво причесанными, ну, усами на морде. Йорк, кажется, по крайней мере, похож. Он помчался к нам, аж подпрыгивая и чудом не поскальзываясь на мраморе, заливаясь лаем, и с непонятными намерениями, пока не раздался командирский окрик:

— БОНЯ! ФУ!

Боня замер, как вкопанный, шлепнувшись на задницу и выпучив глаза, и таки проскользил последние метры, чуть не уткнувшись в мои ноги. Хвост бешено мотался из стороны в сторону, псина облизывалась, не сводя взгляда с Маси, дрожавшей крупной дрожью, и мне всерьез показалось, что в круглых глазах горит отчетливое плотоядное выражение…