Парни заржали.

— Ладно, не тронем больше. Слушай, тебе деньги не нужны?

Деньги были нужны. Так в моей жизни начался мелкий разбой и рэкет — этой главой своей биографии я не горжусь. На смену заношенной куртке я купил косуху. Кроссовки — фирменные. Обладать деньгами было приятно, но куда приятнее было бы обладать ледяной Сандрой. Она была все такой же нищей — ее ботинки буквально разваливались на ходу, а ходила с видом королевы. В десятом уже классе, к ноябрю, я не выдержал. Все так же тащился за ней со школы, глядя в ее спину. Похудела она. Совсем дома дела худо? Я догнал её. Впервые догнал.

— Сандра! — крикнул я. — Гернер! Подожди!

Она обернулась. Она знала, что я сзади. Все эти полтора года знала.

— Чего тебе? — мрачно сказала она.

И смотрела на меня. Впервые именно на меня, а не вскользь куда-то, словно нет меня.

— Сандра… Саша, — поправился я. — Ты возьми. Не в долг, просто так… Ботинки купишь.

И сунул ей в руки несколько купюр, успев пожалеть, что она в перчатках — коснулся бы кожи. Бледные девичьи щёки вспыхнули огнем.

— Чего ты ходишь за мной! — закричала она. — Зачем? Сверлишь мне спину своими глазами! Хватит, Прозоров, хватит за мной ходить! И деньги мне твои грязные не нужны! Я знаю, как они тебе достались!

И кинула купюры прямо в ноябрьскую холодную грязь.

— Холодно же, — попытался быть спокойным я.

— Мне не холодно, — прошипела Сандра. — Мне нормально!

Она развернулась и быстрым шагом устремилась к своему дому. Рядом со мной встали ребята, частью местная шпана, пара ребят из школы.

— Не холодно ей, — хохотнул Рыжий. — Она ж королева снежная.

С Рыжим мы вместе эти грязные деньги и добывали.

— Нет… Она Льдинка, — впервые вслух сказал я.

Рыжий наклонился, деньги подобрал и засунул мне в карман. А прозвище так и прицепилось, так и звали ее Льдинкой до конца одиннадцатого класса… За нею я больше не ходил — не тронула бы шпана, у меня уже авторитет был. После десятого класса бросил таки школу, на радость матери. Ходил потом к двору Льдинки, смотрел издали, как из школы возвращается. Ломало. Вспоминал, как все же коснулся ее в школьной толчее. Случайно, она не успела отдернуть руку. Кожа ее была нежной. Наверное, как шелк — я тогда не знал, какой он, этот шёлк, но сравнивать мне нравилось. Она была нежная и холодная — Льдинка же. Но прикосновение ее холодной руки жгло меня огнем до самой ночи.

Она ходила в тех же ботинках — это выворачивало мне душу наизнанку. Я школу уже бросил к тому времени. Дождавшись, когда утром Сандра уйдет в школу, я устремился к ее дому. Номер квартиры знал — шпана донесла. Постучал. Дверь открыла ее мама — тонкая, еще тоньше Льдинки, прозрачная совсем.

— Вы кто? — испуганно спросила женщина.

Я вошел в квартиру, потеснив ее в сторону. Вот оно какое — нищее благородство. Чисто, ни пылинки. Нормальной техники дома нет, даже машинки стиральной, зато рояль стоит, и книг добрая тысяча, а то и две. Прошёл на кухню, холодильник открыл… пакет молока, половина кочана капусты и оттаявший на тарелке, синий, тощий куриный окорочок.

— Что вы делаете? — оторопела женщина.

— Помощью занимаюсь, — буркнул я. — Гуманитарной.

Достал несколько купюр на стол положил.

— Вы тот парень, — внезапно поняла маленькая женщина. — Который от хулиганов Сандру отбил.

У меня внутри огнем полыхнуло — рассказала!

— Да, — ответил я. — Вы только не говорите ей, не возьмёт у меня. Подработку можете какую нибудь придумать?

— Я учу детей на пианино…

— Ну вот и скажете что нашли учеников хороших, с богатыми папашами. Я буду приносить еще.

И пошёл к выходу не прощаясь.

— Вы ее не обидите? — тихо спросила женщина вслед.

— Никогда.

Никогда не обижу, никогда не коснусь, не загляну в синие глаза близко-близко, не намотаю на палец прядь светлых волос. Я чётко это понимал, но отбросить в сторону наваждение не мог. Я был болен ею, своей, такой чужой Льдинкой.