— У нас на Медной улице принято здороваться едой. А ещё предупреждать заранее, если у соседей что-то странное. Хотя, если честно, тут у всех что-то странное. У Орвена часы иногда идут назад, у Селии цветы ночью шепчутся, у меня тесто в грозу поднимается в два раза быстрее, а ваш дом, значит, воет.
— Очень дружная улица.
— Привыкнете. Часовщик Орвен к вечеру заглянет проверить, не умерли ли вы.
— Почему именно к вечеру?
— До вечера он будет делать вид, что ему всё равно.
Минна ушла так же уверенно, как вошла, а я взяла из корзины булочку и впервые за сутки почувствовала, что жизнь, может быть, не совсем провалилась.
Сверху салфетка аккуратно сдвинулась.
— Я тоже хочу, — сказала Тая.
— Ты не ешь.
— Но нюхать могу.
Я посмотрела на булочку, потом на Таю, потом на Морриса, который тоже заинтересовался происходящим.
— Ладно. Одну — тебе нюхать, одну — Моррису смотреть с надеждой, остальные — мне.
— Жадная хозяйка.
— Практичная.
Я поставила булочку на полку рядом со шкатулкой. Тая наклонилась над ней так счастливо, что я решила не объяснять: со стороны это выглядит так, будто я кормлю мебель.
К полудню пришёл Орвен.
Высокий, сухой, в жилете с десятком карманов, из которых торчали отвёртки, цепочки, маленькие ключи и ещё какие-то инструменты. Он вошёл без улыбки, постоял на пороге, оглядел лавку и сказал:
— Дом принял вас.
— Видимо.
— Странно.
— Спасибо. Очень приятно.
Он посмотрел на меня так, будто чувство юмора считал ненадёжным механизмом.
— Если найдёте часы с красной крышкой, не заводите.
— Почему?
— Прежний хозяин потерял из-за них четверг.
— Целиком?
— До обеда. Но настроение было испорчено до конца недели.
Он купил треснувший циферблат, который, по словам Таи, смотрел на него уже двадцать лет, а уходя, оставил на прилавке маленький ключик.
— Задняя дверь заедает, — бросил он. — Этот подойдёт лучше.
— Спасибо.
— Не за что. Просто если дверь заклинит, вы будете стучать в стену, а у меня точная работа.
И ушёл.
Я посмотрела на ключик.
— Минна была права. У него забота похожа на недовольство.
— Он милый, — сказала Тая.
— Ты странно выбираешь милых людей.
— Я умерла в пятнадцать. У меня мало опыта.
После обеда прибежал мальчишка-разносчик. Нил, как он представился, хотя сделал это уже после того, как успел заглянуть в три витрины, почти уронить стопку газет и спросить:
— Вы правда не сбежали?
— Как видишь.
— А говорят, тут голоса живут.
— Люди любят выдумывать.
Я сказала это очень уверенно.
И именно в этот момент за моей спиной старый чайник сам переставился с одной полки на другую.
Не упал. Не съехал. Не покатился.
Аккуратно поднялся, проплыл на полшага в сторону и встал так, будто с самого начала должен был находиться именно там.
Нил побледнел.
Я медленно повернулась к Тае.
Она развела руками.
— Он стоял некрасиво.
— Тая…
— Что? Теперь красиво.
Нил вылетел из лавки так быстро, что колокольчик над дверью ещё долго звенел ему вслед. Газеты он, конечно, оставил на полу.
— Вот теперь у нас будет реклама, — сказала Тая.
— У нас будет дурная слава.
— Зато бесплатно.
К вечеру, надо полагать, половина Медной улицы уже знала, что новая хозяйка лавки не только не сбежала, но и умеет командовать проклятым чайником. Вторая половина, скорее всего, узнала бы к ужину, потому что Нил не выглядел мальчиком, способным хранить тайну дольше трёх минут.
Я села за прилавок, усталая, пыльная, с ноющими руками и странным чувством, что день всё-таки получился почти хорошим.
Почти.
Потому что лавка уже не казалась чужой. Потому что Тая нюхала булочку у шкатулки и делала вид, что ей достаточно. Потому что Моррис спал на старых накладных, будто охранял финансовое будущее нашего сомнительного предприятия. Потому что за окном шумела Медная улица, и в этом шуме уже было что-то домашнее.
А потом я подняла газету, которую оставил Нил.
На первой полосе был заголовок:
«Третья девушка найдена мёртвой. На месте преступления снова найдено белое перо».
Сначала я просто смотрела на буквы.
Потом провела пальцем по строке, и они едва заметно дрогнули.
За моим плечом Тая перестала напевать.
— Что такое белое перо?
Я не ответила.