— Наверное. Я не очень хорошо считаю время. Когда никто с тобой не разговаривает, дни становятся похожи. Сначала я считала по свету из окна, потом по тому, как пыль ложится на шкатулку, потом надоело. А ты точно останешься?

Вопрос прозвучал так тихо, что я не сразу ответила.

С мёртвыми вообще сложность в том, что они часто говорят самые простые вещи, а слышатся они больнее, чем длинные исповеди.

— Попробую, — сказала я. — Но сразу предупреждаю: если лавка решит меня съесть, я буду сопротивляться.

Тая оживилась.

— Она не ест людей.

— Уже хорошо.

— Кажется.

— Тая.

— Ну я же не всё про неё знаю!

В этот момент Моррис вошёл из подсобки, обнюхал шкатулку, посмотрел на Таю, потом на меня и демонстративно сел на чистую тряпку, которую я приготовила для полок.

— Кот меня видит? — шёпотом спросила Тая, хотя Моррис прекрасно слышал шёпот.

— Видит.

— А почему делает вид, что нет?

— Потому что он Моррис.

Кот медленно моргнул.

— Он важный?

— Он сам так считает.

Тая подплыла ближе.

— Привет.

Моррис отвернулся.

— Невежливый, — заключила она.

— Он фамильяр.

— А-а-а, тогда понятно. Фамильяры всегда ведут себя так, будто мир написан мелким шрифтом и только они дочитали до конца.

Я не удержалась и улыбнулась.

Странно, но после этого в лавке стало немного легче дышать.

До самой ночи мы убирали торговый зал.

Вернее, я убирала. Тая давала советы, Моррис мешал с видом существа, которое «просто проходит мимо», а старые призрачные следы наблюдали так внимательно, будто им впервые за много лет показали спектакль. Старик у витрины даже пару раз одобрительно кивнул, когда я переставляла книги, хотя, возможно, ему просто нравилось, что кто-то наконец поднял пыль.

— Вот сюда поставим книги, — сказала я, снимая с верхней полки тяжёлые фолианты. — Флаконы отдельно. Зеркала пока не трогать, особенно те, которые накрыты.

— А череп? — спросила Тая.

Я посмотрела на маленький декоративный череп, который она показывала уже третий раз.

— Череп убираем в подсобку.

— Почему?

— Потому что люди пугаются черепов.

— Не все.

— Большинство.

— Но он красивый.

— Он улыбается.

— Именно поэтому и красивый.

— Тая, он лежал в коробке с надписью «не использовать для ритуалов».

— Значит, у него интересная история.

— Или очень плохая.

— Плохие истории тоже бывают интересными.

С этим, к сожалению, трудно было спорить.

Я вздохнула, завернула череп в тряпку и поставила на самую дальнюю полку. Тая проводила его взглядом с таким сожалением, будто я отказалась от центрального украшения витрины.

— Когда-нибудь ты поймёшь, что покупатели любят загадочность, — сказала она.

— Покупатели любят не умирать от страха на пороге.

— Скучные у тебя покупатели.

— У меня пока вообще нет покупателей, и хотелось бы, чтобы первые хотя бы зашли внутрь.

Самое сложное было даже не в уборке. Пыль, коробки, тяжёлые книги и полки, которые норовили обвалиться на голову, — всё это можно было пережить. Самое сложное было помнить, что Тая для других невидима.

Я с детства знала это правило. Не отвечать мёртвым при живых. Не оборачиваться на голос, если рядом кто-то есть. Не показывать, что видишь в углу человека, которого не должно быть. Мать Агата повторяла мне это столько раз, что в приюте я иногда отвечала на живых позже, чем надо, зато на мёртвых не отвечала совсем.

Но в лавке было иначе.

Здесь призраки не прятались по тёмным углам, а жили между вещами, как часть дома. И Тая была не слабым следом, не холодком на стекле и не обрывком чужой привычки. Она была девочкой. Болтливой, упрямой, смешной, одинокой. И очень хотела, чтобы её наконец слышали.

Я поднялась на старую деревянную стремянку, чтобы достать коробку с верхней полки. Стремянка скрипнула, но выдержала. Моррис посмотрел на неё так, будто лично не одобряет моё решение, но вмешиваться не станет из принципа.

— Осторожно, — сказала Тая.

— Ты призрак, а предупреждаешь меня о падении?

— Да. Если ты упадёшь и умрёшь, мне потом будет неловко. Я же предупреждала.

— Спасибо за заботу.

— Не за что. Я вообще заботливая. Просто раньше никто не ценил.

Коробка оказалась тяжёлой. Слишком тяжёлой для своего размера. Я потянула её на себя осторожно, но старые книги внутри вдруг съехали к одному краю, и вся эта тяжесть дёрнулась вниз.

— Лилия!