— Я предлагаю тебе вернуть свою привычную жизнь, — поправил Сергей. — То, как всё было до неё. Ты уже доказал мне всё, что хотел, я верю, что ты изменился. Но Ева... ты же сам понимаешь, она обычная девчонка, каких миллионы. Сколько ещё у тебя таких будет? Ты молод. Пока не понимаешь, что ни одна юбка не должна мешать твоему успеху. А она мешает. Лезет туда, где ей не место. И пытается переманить тебя и твоего брата на свою сторону. Не знаю, чем она вас обворожила, но всё это — полный бред. Женщины не должны лезть в мужские дела.
Он помолчал, давая словам осесть.
— Я её люблю, — твёрдо сказал Глеб.
— Любовь — это слабость, — отчеканил отец. — Если бы я позволял себе потакать глупым капризам твоей матери ради какой-то «любви», — добавил он, и его голос стал почти отеческим, — был бы я там, где я сейчас?
Глеб смотрел на отца, и внутри него всё кипело. Он хотел встать, хотел ударить, хотел кричать. Но он сдержался. Потому что понял — его отец никогда не изменится. Для него всегда будут только деньги, власть, успех. А любовь, семья, верность — это всего лишь инструменты, которые можно использовать.
— Тебе не понять, что такое любовь, — сказал Глеб, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Мне жаль, что мама потратила столько лет, живя с тобой.
Он резко встал. Его фигура была такой внушительной, такой угрожающей, что Сергей, который никогда не боялся своего младшего сына, на секунду отступил.
Но Глеб не ударил. Он просто развернулся и направился к выходу.
— Неправильный выбор, Глеб! Так ты никогда не вернёшь мои деньги! — крикнул Сергей ему вслед.
— Можешь ими подавиться, — бросил Глеб, не оборачиваясь, и ушёл, оставив отца одного за столом. В этот момент Сергею пришло сообщение, он открыл его и вчитался в текст: «У тебя осталась неделя, чтобы заполучить землю. Иначе ты отправишься за решётку». Смирнов-старший немедленно заблокировал телефон и ударил по столу с такой силой, что тарелки подлетели. Он ненавидел это чувство — чувство потери контроля над ситуацией.
---
Ева сидела на лавочке на берегу озера. Лебеди, белые, грациозные, подплыли к ней, надеясь на угощение, и она, взяв оставленный кем-то на лавочке кусочек хлеба, начала крошить его в воду. Лебеди ели, а она смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Вчера она была счастлива — почти счастлива, — а сегодня чувствует себя чужой в этом месте, среди этих людей, в этой фальшивой игре. По щеке покатилась слеза, которую она быстро смахнула тыльной стороной ладони, чтобы никто не увидел.
— Ева... — раздался голос за спиной.
Она обернулась. Тина стояла на дорожке, в лёгком платье, с распущенными волосами, и её лицо было таким встревоженным, таким родным, что у Евы сжалось сердце.
— У тебя всё хорошо? — спросила Тина, садясь рядом.
— Да, просто замечательно, — Ева отвернулась к лебедям, но её голос дрогнул.
— Извини Сергея, — Тина вздохнула. — Он не может думать ни о чём, кроме работы, даже когда дело касается его семьи. И иногда он бывает очень грубым.
— Всё нормально, вы не виноваты, — Ева попыталась улыбнуться, но улыбка вышла усталой, почти больной. — И я не часть вашей семьи, так что...
— Как это ты не часть семьи, Ева? — Тина взяла её за руку, и её пальцы были тёплыми, мягкими. — Мы не так давно знакомы, но за это небольшое время, я полюбила тебя как родную. Ты — невеста моего сына. А значит ты мне, как дочь. И я всегда мечтала о такой дочке, как ты, милая.
У Евы что-то сжалось в груди. Слова Тины, такие искренние, такие тёплые, ударили её сильнее, чем любые угрозы Сергея. Она порывисто обняла Тину, прижалась к ней, и в этом объятии было всё — и благодарность, и стыд, и страх, что когда-нибудь эта женщина узнает правду и возненавидит её.
— Девочка, ну ты чего? — Тина погладила её по волосам, и её голос был таким ласковым, что у Евы защипало в глазах. — У вас что-то случилось с Глебом? Вы всё утро такие напряжённые, а вчера не пришли на ужин.
Ева оторвалась от Тины, вытерла глаза и посмотрела на неё.
— Я не знаю, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Мы вчера поссорились.
— Что случилось? Он тебя обидел? — Тина нахмурилась.