Это было одно из множества маленьких, незначительных «хорошо», которые накапливались между нами с каждой встречей. Граф больше не давил, не пробивал мои границы, не пытался коснуться. Он просто стоял или сидел рядом и работал, и иногда мы переговаривались о вещах, не имевших к артефакторике никакого отношения.

Так я узнала, что он не любит сладкое.

— Подайте даме медовый пирог, — сказал он повару, когда тот принес поднос с обедом во время третьего визита. — Мне без меда. И не уговаривайте.

— Ваше сиятельство, — улыбнулся повар, — вы все время отказываетесь. Однажды я добавлю меду тайно.

— И я узнаю.

— Не узнаете.

— У меня нюх, как у моей бабки. Бабка чуяла мед сквозь три стены.

Я невольно усмехнулась.

— Ваша бабка тоже была драконом?

— Чистокровным. Из северной ветви. Терпеть не могла все сладкое. Говорила, что от него в драконьей крови заводятся мухи.

— Мухи?

— Метафора, разумеется. Я понял ее смысл только лет в двадцать.

Я тихо рассмеялась, и граф улыбнулся в ответ. Это была одна из самых живых улыбок, какие я у него видела за все наши встречи.

Через неделю я узнала, что он обожает голубику.

— Хотите?

Он протянул мне тонкую фарфоровую розетку с горкой темно-синих ягод. Прозрачный пар поднимался над ней — голубику только что ошпарили и обсушили.

— Откуда у вас сейчас голубика? Зима на носу.

— У меня в северном крыле есть теплая оранжерея. Один из мастеров — фанатичный ягодник, разводит там кустики чуть ли не круглый год. Я плачу ему сверху за плодоношение в межсезонье.

— Жадно.

— Не жадно. Скорее стратегически.

Я попробовала. Ягоды были крупные, плотные, кисло-сладкие, и я ощутила тот яркий, лесной вкус, какого в столице зимой не достать ни за какие деньги.

— Ваше сиятельство, это великолепно.

— Берите еще.

— Я возьму еще, — я лукаво улыбнулась, — но половину оставлю.

— Зачем?

— Чтобы вы и сами поели.

Граф откинулся в кресле и тихо засмеялся.

— Леди Мортим, у меня в оранжерее куст в полтора моего роста. Не переживайте за мою порцию.

Это были крошечные, теплые, очень странные для меня моменты. Я никогда в прошлой жизни не позволяла себе таких разговоров с мужчиной, не приходившимся мне родственником. Клэйд считал болтовню о пустяках непродуктивной тратой времени. А с графом мы за один полдник могли обсудить и манеру северной ветви драконов селиться рядом с рудниками, и нерешенный узел в его навигационном артефакте, и предпочтительный сорт чая для зимнего вечера.

И я ловила себя на том, что после каждой такой беседы у меня в груди оставалось теплое, чуть смущенное, очень странное послевкусие.

Я гнала это послевкусие от себя.

Утро дня защиты выдалось пасмурным.

За окном моросило, и в саду у академии пахло сырой землей и подгнившим листом. Я приехала за час до начала — мне нужно было время на подготовку артефакта. Резонатор лежал в плотной квадратной коробке, обтянутой темной кожей, с латунной защелкой. Я несла его сама, не доверив даже Вариде.

В коридорах академии было непривычно шумно.

В обычные учебные дни здесь к моему приходу стояла особая утренняя тишина, какая бывает в больших залах с высокими потолками. Сегодня же академия гудела. Адепты сбивались в кучки у колонн, оборачивались друг к другу, шептались с круглыми глазами. Я слышала рассыпавшиеся обрывки: «…на самом столе…» «…профессор Маннир первым вошел…» «…ты представляешь, прямо во время…» «…позорище какое…»

Я не вслушивалась.

Голова была занята защитой. У меня в коробке лежал артефакт, который через два часа должен был перевернуть мою новую жизнь. Все остальное казалось далеким, неважным фоном.

Я поднялась на третий этаж к аудитории номер двенадцать, где сегодня шла защита. У дверей собралась небольшая очередь адептов — мой курс. Кое-кто нервно перелистывал записи, кое-кто стоял с прижатой к груди коробкой или свертком. Высокие двойные створки были пока закрыты.

У дальнего края коридора, у самой стены, стояли Клэйд и Алифанта.

Я отметила их одновременным быстрым взглядом и не сразу поняла, что в этой картине не так.