Но он не шелохнулся. Вместо этого юноша перехватил мою руку, лежащую на его голове, и медленно, с каким-то отчаянным благоговением, прижал мою ладонь к своей щеке. Он закрыл глаза, поддаваясь моему теплу, словно кот, израненный в боях, но нашедший безопасные колени.

— Я болен, Шуан-эр, — его шепот был почти неразличим. — Мой разум... он расколот. Иногда грань между прошлым, где тебя больше нет, и настоящим, где ты здесь, стирается. И тогда наступает тьма, в которой я не могу дышать.

Услышать такое признание от человека, который держал в своих руках судьбу Империи, было сродни тому, чтобы увидеть, как рушится Небесный Свод.

— Поэтому вы заперли меня здесь? — тихо спросила я, и в моем голосе больше не было обвинений. Лишь желание понять глубину его пропасти. — Потому что боитесь, что эта тьма вернется?

Он открыл глаза. В них полыхнул знакомый, собственнический огонь, но теперь я видела его истинную природу. Это была не жажда власти, а инстинкт самосохранения.

— В той жизни я дал тебе свободу, — Хэнъюй приподнялся на локте, нависая надо мной, но его свободная рука продолжала бережно удерживать мою ладонь на его лице. — Я верил, что стены дворца защитят тебя. Я верил, что титул Императрицы станет твоим щитом. Но яд не разбирает титулов. Нож убийцы в толпе не боится золотых корон.

Юноша наклонился ближе, его дыхание коснулось моих губ.

— Я не могу позволить тебе совершить ошибку, довериться не тому человеку, выпить не из той чаши. Даже мысль о том, что ты окажешься вне моего поля зрения, вызывает у меня физическую боль. Да, я запер тебя. Но не для того, чтобы наказать, а для того, чтобы сохранить.

— Но вы сожгли мою записку. Моя семья... Вы не просто защищаете меня физически. Вы пытаетесь стереть мое прошлое. Вы пытаетесь стать всем моим миром.

Лицо принца помрачнело. Он медленно опустил мою руку, и его пальцы скользнули по моей шее, задерживаясь на пульсирующей жилке. Не угрожая, а просто подтверждая свое право на это прикосновение.

— Твой мир был полон лжи и предательства, Шуан-эр. Твой отец продал тебя генералу Ли, даже не задумавшись о том, что отправляет тебя на смерть.

— Он не знал о мятеже! Вы сами его подстроили!

— Не в этом дело! — резко оборвал он, и его голос обрел прежнюю стальную твердость. — Он знал, что этот брак — политическая мишень! Он знал, что делает тебя разменной монетой между Восточным Дворцом и Северной Армией! Внешний мир рассматривает тебя лишь как инструмент. Для твоего отца ты — ступенька к власти. Для Наследного принца — трофей и способ унизить Чэнсяна.

Он наклонился вплотную, его темные глаза прожигали меня насквозь.

— А для меня ты — всё. Я — единственный в этой Империи, кому не нужна твоя родословная, твое влияние или твоя покорность. Мне нужна только ты. Живая, дышащая, рядом со мной.

Слова Хэнъюя ударили меня под дых своей беспощадной правдивостью. Я хотела бы возразить ему, защитить отца, но в глубине души я знала, что он прав. Я всегда была лишь драгоценным камнем в короне Чэнсяна Го. И только этот безумец, этот чудовищный тиран видел во мне нечто большее, чем политический актив. Он видел во мне смысл своего существования.

— Я не позволю тебе писать им, Шуан-эр, — его тон смягчился, но решение было окончательным. — Я не позволю их ядовитым интригам просочиться за эти стены. Твой отец уже ищет способы использовать тот факт, что его дочь стала супругой Седьмого принца. Он думает, что я буду его ручным псом при дворе.

Я удивленно посмотрела на него.

— Отец... плетет интриги через вас?

Хэнъюй усмехнулся. В этой улыбке не было ничего, кроме ледяного презрения к глупости других людей.

— Он старый лис, который не понимает, что попал в пасть к дракону. Вчера он пытался передать через моих людей послание с просьбой поддержать назначение его племянника в Ведомство Налогов. Он уверен, что я, изгой, буду счастлив опереться на его политический вес.

— И что вы ответили? — мое сердце тревожно забилось.

— Ничего, — Хэнъюй небрежно повел плечом. — Я приказал вырвать язык его посланнику и отправить обратно в красивой шкатулке. Твой отец должен усвоить урок: он не имеет права голоса. Он дышит только до тех пор, пока ты не попросишь меня перерезать ему горло.