В тот день, накануне Праздника Двойной Семерки, напряжение внутри меня достигло предела, за которым начинается безумие.

Я сидела у зарешеченного окна, глядя на солнечные лучи. Мо Цю вышла за новой порцией травяного сбора, оставив меня одну на несколько минут. Это была редкая, почти невозможная оплошность с её стороны. И я решила ею воспользоваться.

На моем туалетном столике лежал крошечный обрывок рисовой бумаги — подкладка от коробки с румянами, которую служанка забыла убрать. Я схватила его, обмакнула деревянную шпильку для волос в остатки карминовой помады и дрожащими руками, коверкая иероглифы, быстро написала:

«Я жива. Сестра, умоляю, напиши мне хоть слово. Шуан».

Я свернула бумагу в тугой валик и спрятала в рукав. Когда в комнату вошла молоденькая служанка — не Мо Цю, а совсем юная девочка, принесшая чистые полотенца, я шагнула к ней.

— Послушай, — я вложила свернутую бумажку и единственное украшение, которое смогла снять — гладкий нефритовый браслет, в её влажные ладони. Мой голос дрожал от отчаяния. — Передай это в поместье Чэнсяна Го. Умоляю тебя. Никто не узнает. Этот браслет стоит целое состояние, ты сможешь выкупить свободу своей семье.

Девочка побледнела. Её глаза расширились от неконтролируемого ужаса, она отшатнулась от меня, словно я протянула ей ядовитую змею. Браслет и записка с глухим стуком упали на толстый ковер. Девочка рухнула на колени, низко кланяясь и беззвучно рыдая, не смея даже произнести слово оправдания.

Мое сердце оборвалось. Я поняла, что совершила фатальную ошибку.

Вечер опустился на Павильон Запертой Весны тяжелым, предгрозовым мраком.

Я сидела на кровати, сцепив ледяные пальцы. Я не притронулась к ужину, просто ждала.

Когда двери открылись, в комнату вошел он.

Чжао Хэнъюй был одет в черное ханьфу. На его лице не было привычной, пугающе-ласковой улыбки. Оно напоминало высеченную из ледяной скалы маску божества, готовящегося обрушить кару на неверных. Воздух вокруг него буквально трещал от подавляемой темной ци.

В его правой руке была зажата та самая свернутая бумажка, моя записка.

Юноша не произнес ни слова. Он подошел к столу, остановился и медленно, не сводя с меня ледяного взгляда, развернул рисовую бумагу.

—«Я жива. Сестра, умоляю, напиши мне хоть слово» , — прочитал он вслух. Его голос был ровным, лишенным эмоций, но от этого холода кровь стыла в жилах.

Он поднял глаза на меня.

— Ты пыталась подкупить прислугу. Пыталась отправить весточку во внешний мир.

— Я... я просто хотела узнать, как моя семья, — мой голос сорвался, но я заставила себя встать и посмотреть ему в лицо. Страх внутри меня начал вытесняться глухим, отчаянным гневом. — Я месяц не видела никого, кроме вас и немых служанок! Я не знаю, жив ли мой отец!

Хэнъюй медленно сжал пальцы. Красные иероглифы, написанные помадой, скрылись в его кулаке.

— Твой отец жив, — сухо ответил он. — Он продолжает плести интриги и наслаждается милостью Императора, которую я ему купил. Твоя сестра готовится к замужеству. Внешний мир прекрасно существует без тебя, Шуан-эр.

Он сделал шаг ко мне.

— Зачем тебе их слова? Зачем тебе их письма? Я здесь. Я даю тебе всё, что тебе нужно. Я дышу для тебя. Разве этого недостаточно?

Внезапно бумага в его руке вспыхнула. Без огня, без свечи — она просто обратилась в серый пепел прямо в его ладони, сожженная его внутренней энергией. Пепел медленно осыпался на красный ковер, словно снег на свежую могилу.

Этот жест, это безжалостное уничтожение моей крошечной надежды, стал последней каплей. Месяц покорности, месяц удушающего контроля и животного страха прорвались наружу. Плотина рухнула.

— Нет! Этого недостаточно! — закричала я, и мой голос, звонкий и полный ярости, непривычно громко ударился о деревянные решетки окон.

Хэнъюй замер. В его глазах мелькнуло искреннее удивление. Я никогда не повышала на него голос. Я всегда была идеальной, сломленной куклой.

Я сделала шаг навстречу ему, не заботясь о том, что он может убить меня одним движением пальца. Я больше не хотела так жить.