Облизывает свои пальцы, которые только что были во мне. Одним движением стягивает с себя боксеры, а потом и с меня все, что осталось. Раздвигаю ноги сама, торопливо, бесстыдно, он входит, одним долгим, медленным толчком, до самого конца, пока наши бедра не соприкасаются плотно, до дрожи.

Мы замираем на секунду. Оба. Он внутри меня, горячий, твердый, я обхватываю его ногами, притягиваю ближе, ближе, пока между нами не остается ни миллиметра воздуха.

Его лоб упирается в мой, дыхание тяжелое, рваное.

– Маша… – выдыхает, в этом одном слове – все: и как сильно он меня хочет, и как долго ждал, и как боится спугнуть, и как уже не может остановиться.

А потом он начинает двигаться.

Сначала медленно, глубоко, каждый раз выходя почти полностью и возвращаясь до упора, так, что я чувствую каждую вену, каждый изгиб его члена, каждый удар его сердца внутри себя.

Потом быстрее. Жестче.

Кровать скрипит, изголовье стучит о стену, но мне уже все равно. Я цепляюсь за его спину, царапаю, шепчу бессвязное:

– Миша, пожалуйста… еще… сильнее..

Он дает мне все, что я прошу, и даже больше.

Приподнимается, упирается на колени, ладонями поддерживает меня под ягодицы. Начинает насаживать меня на себя, точно, уверенно, безжалостно. Я выгибаюсь дугой, задыхаюсь, имя его рвется из горла почти криком, но он ловит мой рот своим, глушит звук, пьет мой стон, как будто это последнее, что ему нужно в этой жизни.

Оргазм приходит не волной, а ударом. Резким, оглушающим, будто внутри взорвалось что-то слишком яркое. Я сжимаюсь вокруг него, тело бьет крупная дрожь. Слезы текут по вискам в волосы, а он продолжает двигаться сквозь мой оргазм, сквозь мою пульсацию, пока сам не срывается.

Короткий, хриплый стон прямо мне в шею, рваные толчки, горячие вспышки внутри, его пальцы впиваются в мои бедра так, что точно останутся синяки.

Мы сидим, тяжело дыша. Он все еще во мне, не спешит выходить. Глажу его по мокрой спине, целую в висок, в скулу, в уголок рта. Он поднимает голову, смотрит. Глаза темные, почти черные от того, что только что было.

– Я люблю тебя, – говорит тихо, хрипло, прямо в мои губы.

И на этот раз я не молчу.

– Я тоже тебя люблю, – шепчу в ответ, и слезы текут снова, но уже другие.

Он целует их, одну за другой, не отводя взгляда.

Потом батарея.

Валентина Степановна стучит деликатно, в два удара, как бы предупреждая, а не осуждая. Утыкаюсь лицом Мише в плечо и тихо смеюсь, чтобы не было слышно, хотя, учитывая толщину здешних стен, все равно слышно.

– Она нас ненавидит… – Она нас любит, – говорит Михаил. – Поэтому и стучит, а не в управляющую компанию.

Как ни странно, это абсолютная правда, и я ее принимаю.

* * *

Потом мы вместе принимаем душ. Так получается быстрее, хотя на деле всегда дольше. Горячая вода, его руки в моих волосах, Ми ша моет мне голову молча, сосредоточенно, как будто это важное задание, а я стою и думаю, что никогда в жизни не чувствовала себя настолько на своем месте.

Это немного пугает. Не сильно. Просто немного.

Потому что он сказал мне это три дня назад. Не вечером, не в темноте, не в тот момент, когда легче всего говорить красивые слова. Утром, на кухне, когда я стояла у плиты в его футболке и переворачивала омлет, а он сидел с чашкой кофе и что-то читал в телефоне. Он сказал это буднично, без подготовки, как говорят о давно известных фактах, которые просто требуют озвучивания.

– Я люблю тебя.

Чуть не выронила лопатку. Повернулась. Он смотрел на меня спокойно, прямо, с невозмутимым видом, который я сначала приняла за равнодушие, а потом поняла: это не равнодушие, а полная уверенность в том, что говоришь.

Открыла рот. Закрыла.

– Омлет подгорает.

Повернулась к плите. Спасла омлет. Разложила по тарелкам. Поставила перед ним. Села напротив. Миша ел и смотрел на меня. Ждал, не торопил, просто ждал с тем терпением, которое у него, кажется, бесконечное.

Скажи , – говорила одна часть меня.

Еще рано , – говорила другая.Еще три недели. Еще плед в стене. Еще...

– Я знаю, – сказал он.

– Что ты знаешь?

– Что ты еще не готова сказать, – сделал глоток кофе. – Это нормально.

Я смотрела на него.

– Это нечестно. Что ты все так понимаешь.

– Привыкай.

И вернулся к омлету.