– Какой берет?

– Красный. Тот, что был на тебе в пятницу утром.

Она долго смотрела на меня.

– Ты запомнил берет?

– Я запомнил все, – и это тоже была правда, простая и без прикрас.

Маша поставила кружку на стол. Сделала шаг ко мне. Встала близко, ближе, чем нужно для разговора о беретах и ресторане, посмотрела на меня снизу вверх тем взглядом, от которого мои правила в блокноте рассыпались в хронологическом порядке.

– Рыжик.

– Ты первый начал.

Взял ее за руку, усадил себе на колени.

За окном было восьмое марта, пять часов дня, первый по-настоящему весенний свет. Где-то в ванной висел плед с ромбами, скоро его снимут, скоро придут мастера и восстановят стену, и все станет как прежде: две отдельные квартиры с нормальной звукоизоляцией.

Но сейчас плед висел. И дыра была общая. И Маша сидела у меня на коленях стояла и смотрела так, что я понял: стена – это просто стена. Ее можно починить.

А то, что рухнуло вместе с ней, чинить не надо.

Вот ты и влип, Макаров , – подумал снова.

И был с этим совершенно, окончательно и бесповоротно согласен.

Эпилог

Эпилог

Стену так и не починили.

Управляющая компания прислала письмо. Официальное, с печатью, с формулировкой «в связи с пересмотром сметной документации и уточнением объема финансирования сроки проведения ремонтных работ переносятся на неопределенный срок». Я прочла это письмо, посмотрела на плед с ромбами, который по-прежнему висел в проломе, и убрала письмо в ящик стола.

Михаил прочитал свой экземпляр, убрал его в папку и ничего не сказал. Мы оба сделали вид, что очень расстроены. Конец марта выглядит так.

Первый будильник звенит в шесть сорок семь, это моя традиция, мой ритуал, часть меня. Михаил просыпается за три секунды до звонка, до сих пор не понимаю, как он это делает. Тянется через меня, выключает будильник. Не будит, не ворчит, просто выключает. Потом кладет руку обратно. Тяжело, привычно, как кладут что-то на свое место.

Делаю вид, что сплю. Он знает, что я не сплю. Это наша маленькая игра, у которой нет названия, да и не нужно.

Второй будильник он выключает так же: молча, не открывая глаз. Третий я выключаю сама, потому что в половине седьмого утра в последний день марта за окном уже светло, и этот свет пробивается сквозь шторы.

Есть что-то невероятно правильное в том, чтобы лежать в этом свете, ощущая на себе тяжелую горячую руку, и слушать, как за окном начинается новый день.

– Рыжик.

– М.

– Пора.

– Нет.

Пауза, чувствую, что он улыбается, не вижу, он лежит у меня за спиной, но чувствую. За три недели я научилась чувствовать его улыбку кожей, и это, наверное, самое странное и самое точное из всего, что со мной происходило.

– У тебя первый урок в восемь тридцать.

– Знаю.

– До школы двадцать минут.

– Знаю.

– Маша.

– Еще пять минут.

Он молчит три секунды. Потом переворачивает меня к себе, без предупреждения, одним движением, с той методичной уверенностью, с которой он делает все. Смотрит сверху вниз с выражением человека, принявшего решение.

Пять минут не получится , – успеваю подумать.

Не получается.

Его губы находят мои почти сразу, жадно, как будто все это время он сдерживал себя и теперь разрешение наконец получено. Выгибаюсь ему навстречу, пальцы впиваются в его плечи, ногти оставляют следы, которые он даже не замечает.

Миша низко, коротко, почти неслышно рычит мне в рот, но этот звук проходит через меня электрическим разрядом от горла до самого низа живота.

Рука Михаила скользит вниз по моему бедру, задирает край футболки (его футболки, которую я надела вместо пижамы), и вот уже пальцы между ног, где я уже давно мокрая, от одного только его запаха, от тяжести его тела, от того, как он смотрит.

Он не дразнит, не медлит: два пальца входят сразу, глубоко, я задыхаюсь в его поцелуй, кусаю его губу сильнее, чем хотела.

– Тише, Рыжик, – выдыхает мне в губы, но сам двигается быстрее, жестче, подстраиваясь под мой ритм, который я уже не контролирую. – Не могу… – почти плачу, потому что это слишком. Слишком хорошо, слишком много, слишком он.

Он убирает руку, я скулю от потери, буквально скулю, как обиженный котенок. Михаил улыбается той самой редкой, опасной улыбкой, от которой у меня каждый раз подгибаются колени.