Маша как раз пила кофе на кухне в моей камуфляжной футболке, которую взяла без спросу и которая была ей до середины бедра, пошла открывать. Услышал с порога голос – молодой, быстрый, с вопросом, заданным еще в коридоре:

– Ну рассказывай, я всю ночь не спала, и Танька тоже, мы тебе звонили…

– Тише, тише, – голос Маши – смеющийся, немного смущенный.

– Он здесь?!

– Таня…

– Он здесь! – это уже в полный голос, с интонацией человека, получившего подтверждение давней теории. – Маша Зайцева, я говорила тебе еще неделю назад…

– Проходи и замолчи.

Взял блокнот и пошел к себе через плед.

Три часа слышал их через стену.

Смех был периодический, внезапный, такой, когда что-то неожиданно оказывается смешнее, чем предполагалось. Голоса были перебивающие друг друга, быстрые, с паузами в неожиданных местах. Потом, судя по звукам, они что-то ели, Маша явно поставила чайник и достала шоколадки, которые принесла из школы в пятницу.

Я сидел за столом, пил кофе и читал.

Вру. Не читал.

Слушал, как смеется Маша, так, как она смеется, только когда ей хорошо и никто на нее не смотрит. Точнее, когда на нее смотрит подруга, а не я, с другой свободой, без той легкой настороженности, которая все еще иногда появлялась, когда мы смотрели друг на друга.

Пройдет , – подумал я. –Осторожность пройдет.

Открыл блокнот. Нашел страницу с правилами. Посмотрел на запись сверху –«Вот ты и попался, Макаров» .

Подумал.

Дописал ниже:

«И хорошо».

За стеной снова засмеялись. Громко, в два голоса, явно что-то очень удачно получилось в рассказе. Поймал себя на том, что улыбаюсь.

Это было странно. Не потому, что неприятно, а потому, что непривычно. Я не из тех, кто улыбается в одиночестве, глядя в стену. Это не входило ни в какие правила и никак не вязалось с образом дисциплинированного подполковника с блокнотом для оперативных заметок.

Но факт оставался фактом: я сидел у себя на кухне, слушал, как за стеной смеется моя женщина –моя , это слово само собой всплыло в голове, и я не стал его убирать, и мне было хорошо.

Просто хорошо. Без условий.

В последний раз такое было… попытался вспомнить, но не смог. Может, и не было такого чистого ощущения.

Служба давала другое: азарт, смысл, усталость, которая ощущалась как правильная. Отношения давали тепло и боль утраты в разных пропорциях. Но вот этого – сидеть на кухне с кофе, слышать смех за стеной и знать, что вечером будет ресторан, а потом мы вернемся сюда, и завтра снова три будильника в шесть сорок семь, и это не проблема, а расписание.

Забронировал столик еще утром, пока Маша была в душе. Хорошее место, не пафосное, но с нормальной едой и нормальной тишиной, где можно разговаривать, не повышая голоса. Потому что нам было о чем поговорить. Не через плед, не через стикеры, не в перерывах между сексом, которого было через край. Нормально. За столом, с едой, глядя друг другу в глаза.

Хотел знать, где она выросла, почему выбрала историю, почему именно учитель, что было до Олега и почему она хранит плед, который бабушка связала двадцать лет назад. Мелочи, о которых не спросишь через дыру в стене, но которые складываются в образ человека.

Я хотел узнать ее как человека. Не как соседку, не как рыжую с тремя будильниками, не как женщину, от которой я три недели подряд спасался отжиманиями.

Как свою.

* * *

В половине четвертого голоса за стеной стали ближе, они явно переместились в коридор.

– Он тебе нравится? – спрашивала подруга. – Ну правда, Маш.

Пауза.

– Таня, – сказала Маша.

– Ну?

Еще одна пауза. Дольше.

– Да, – сказала Маша. Тихо, но я услышал. – Очень.

Поставил кружку на стол. За стеной подруга что-то еще говорила: быстро, воодушевленно, Маша смеялась и перебивала ее. Потом дверь, шаги на лестнице, тишина.

Потом плед качнулся.

Маша прошла через него на мою кухню, уже в своем халате, волосы убраны, со своей кружкой. Встала у стола. Посмотрела на меня.

– Слышал? – спросила.

– Стены тонкие, – сказал.

Она смотрела на меня с таким выражением лица, которое я за три недели так и не научился до конца понимать: что-то среднее между серьезным и смешным, между осторожным и решительным.

– Ресторан в восемь.

– Я знаю, ты говорил.

– Одевайся потеплее, на улице еще холодно.

– Михаил Давидович, – сказала она, – мне двадцать четыре года, я умею одеваться.

– Надень берет.

Пауза.