Чтобы стать Лере ближе, что-то понять в ее туманном внутреннем мире, он взял в библиотеке несколько книг, которые пролистывал когда-то, еще будучи студентом: «Братья Карамазовы», «Война и мир», «Преступление и наказание». Сейчас он читал их совсем по-другому: внимательно, вдумчиво, то и дело возвращаясь к уже прочитанному. Даже начал потихоньку учить русский язык. Несмотря на это, он мало что понял, кроме, пожалуй, того, что многие русские имеют, вероятно, какую-то чудинку, толкающую их на гибельные поступки и в водоворот роковых страстей… Никакой логики — только необъяснимые проявления чувств, взрывы эмоций! Он узнавал эту странность в Кандинском, по которому уже больше сотни лет сходила с ума Европа, в негармоничной музыке Шостаковича, в огненном танце Нуриева… Было отчего сломать голову!

Лера и Маркус сходились только в одном — в их общей любви к античному искусству, древней истории, мифологии. У Маркуса была великолепная подборка книг по этим темам, к тому же в этой области он был действительно знаток и редкий специалист. Вечерами он часто рассказывал Лере об особенностях древнегреческого скульптурного портрета или об архитектуре Древнего Рима, о фресках, камеях, барельефах… Лера слушала очень внимательно, что-то уточняла, переспрашивала. Это были редкие моменты, когда Маркус был спокоен. Вместе они ездили в Париж, чтобы рассматривать в Лувре великолепные образцы древнего искусства.

Нащупав эту тонкую ниточку эмоциональной связи, Маркус стремился всячески поддерживать интерес Леры.

— Мечтаю, чтобы в моей галерее был твой портрет, написанный каким-нибудь известным современным мастером, который останется на века, как шедевр искусства, — признавался он, — вот только не знаю, кто бы мог нарисовать тебя так, чтобы передать твою истинную суть, а не внешнюю оболочку. Нарисовать твою загадку…

— Наверное, где-то есть такой мастер, — смеялась она, — но всему свое время.

Каждый день Лера встречала его, приходящего с работы, с неизменной застенчивой улыбкой и горячим, вкусным ужином, хотя он строго запрещал ей готовить, убираться в доме, долго работать за компьютером. Маркус хотел, чтобы его любимая женщина цвела, не омрачая свою жизнь бытом и пустыми проблемами. На день рождения он купил ей новый красивый автомобиль и настоял на том, чтобы Лера научилась водить. Она сначала упиралась, а потом ей даже понравилось. Несколько раз в неделю Маркус приносил в дом охапки свежих цветов, как это принято у русских. Он дарил ей самые изысканные серебряные кольца и браслеты, которые только мог найти. Золота она не переносила. Раз в несколько месяцев он разрешал ей уезжать в горы к ее странной подруге, которая жила во французской провинции жизнью затворницы и предпочитала общество лошадей человеческому. Каждый день он говорил Лере много романтических слов и устраивал дома вечера с шампанским при свечах. Он сочинял красивые стихи, устраивал розыгрыши, делал все, что было в его силах, чтобы только любимой было хорошо с ним. Но ее улыбка оставалась такой же загадочной и печальной, как будто глубоко внутри она хранила какую-то тайну, которую он никогда не сможет постичь.

— Лерка, это я. У меня горе. — Голос в трубке прозвучал бесцветно и пронзительно одновременно.

— Ню, что случилось? — Лера опустила книжку на колени и озабоченно посмотрела в окно. Как и во времена Гете, там было ветрено и сумрачно, накрапывал дождь. Тоска еще сильнее сжала сердце.

— Гала умерла…

— Что? Как? Не может быть… — От волнения Лера едва не выронила трубку. Первым порывом было бросить все и бежать к Ню, как это было когда-то в институтские времена, в Москве. Но Анна только глубоко вздохнула и помолчала. К удивлению Леры, она не рыдала, не билась в истерике, наоборот, говорила очень спокойно и сухо. Только слова подбирала гораздо медленнее, чем обычно. И была какой-то отстраненной, как будто не о Гале говорила, а о ком-то постороннем.