Когда в выпускном классе специализированной музыкальной школы Зои твердо решила штурмовать Гнесинку, паши богатые московские родственники засуетились. Они возмущались: зачем той Зое элитный московский вуз? Выдумала блажь! Дядя со знанием дела называл сумму, которую нужно «дать» за место в Гнесинке. Его супруга заранее предвидела, чем все кончится, и пила валерьяновые капли: Зоя, разумеется, не поступит и сядет им на шею. А обременять себя убогой провинциальной родней москвичам не хотелось.
— Зачем ей этот институт? — кричал в телефонную трубку дядя. — Поступала бы у себя в Красноярске на повара-кулинара, хоть бы сытой всегда была!
Сирота из многодетной семьи, дочь алкоголика — каждый из этих эпитетов звучал, как пожизненный приговор… И я торжествовала, когда Зоя с легкостью выдержала конкурс в шесть с половиной человек на место и поступила. Словно это была и моя победа!
— Везение, — объяснил потом дядя.
В его иерархии ценностей везение ничего не стоило. Рассчитывать на слепую удачу — это сидеть у моря, ждать погоды, как спившийся красноярский братец. В жизни успеха добиваются не везением, а другими качествами — московский дядя это знал точно.
Дядина супруга не верила и в везение. Поджав губы, она выразила свое мнение так:
— Просто, наверное, в комиссии пожалели сироту…
Не знали они тогда Зою. Уж чего-чего, но чувства жалости к себе она точно не вызывала! Сестра родилась красавицей. Это признавали даже ее злейшие недруги, вернее — «недругини», ибо врагов среди представителем мужского пола она никогда не имела. Еще в детском саду мальчишки дарили ей конфеты и яблоки. У Зои были очаровательные темно-карие, бархатные глаза, настоящие «очи черные». С детства она носила короткое каре, не мешавшее склоняться над инструментом и подчеркивавшее интересный овал лица. И еще у нее была роскошная фигура русской красавицы, которой тесно в рамках 90 X 60 X 90.
А я?… Я была младше сестры на полтора года, с фигурой «доска, два соска», как дразнили идиоты-одноклассники. Я терпеть не могла цвет своих глаз — зеленовато-карий, словно в щавелевом супе плавают коричневые звездочки поваренного лука! Я ненавидела свое имя — Лена, синоним серости. Когда тебе кричат из окна: «Ленка! Быстро сходи за картошкой!» — почему-то трудно соотносить собственную кличку с благородным именем Елены Прекрасной…
Мы с сестрой были похожи и не похожи. Обе пошли в отца: с каштановыми гривами волос, широко расставленными глазами и чуть вздернутыми носами. В детстве мне доставляло удовольствие врать, выдавая нас близняшек. Но лет в пятнадцать авторитет умной и талантливой старшей сестры показался мне невыносимым бременем. И я принципиально дистанцировалась от Зои, перекрасившись в блондинку и заимев проволочные латиноамериканские кудри. На поддержание белобрысой «проволоки» уходили килограммы краски и литры муссов для укладки волос, но окончательно убить в себе образ Зои не получалось. Малознакомые люди, встречая меня на улице, продолжали нас путать…
Не чуя под собой ног, я бросилась приводить себя в порядок. Видимо, за эти годы Зоя настолько не обременяла богатую московскую родню своей персоной, что заслужила их высочайшее доверие.
Дядя принял нас в шикарном офисе, расположенном где-то в центре Москвы. Пока Зоя вела переговоры, я молча стояла, потупив взор, как подобает благовоспитанной девице, и рассматривала фотографии на дядином стеле. Не требовалось семи пядей во лбу, чтобы догадаться: блондинка, улыбавшаяся с фотографий, и есть наша сводная московская кузина Дарья.
Наша фамильная летопись могла бы начаться сказочными словами: «жили-были»… Жили-были два брата Ерофеева, один умный, другой… Не дурак, но звезд с неба не хватал.