«Новое поколение выбирает пепси»? Господи, она моложе меня всего на полтора года, а я чувствую себя старой, такой старой! Опытной, как змея, и патриархальной, как Домострой. По крайней мере, я считаю, что человек должен пугаться убитых. Особенно если они убиты практически у тебя на глазах. Нет, сама я их уже не боялась. Почти…

— Ух ты, сколько бабок! — ахнула девчонка, сунув нос в открытую дверь сейфа.

Я молча бросала пачки пятисотмарочных банкнот в пластиковый хозяйственный мешок, прихваченный на кухне. Вытряхнула на кресло пакет с документами, разворошила, вытянула первый попавшийся паспорт с гербом СССР, развернула, и оказалось — мой.

— А мне можно взять немного? — жадно глядя в сейф, спросила девчонка.

— Если не боишься.

Костолом Раймана пришел в себя, снова застонал, зашевелился. Я сунула в карман брюк свой паспорт, подумала, сгребла в пакет остальные паспорта, взяла в одну руку его, к другую — мешок с деньгами. Девчонка, недолго думая, выхватила из сейфа пару пачек и бросилась за мной.

В коридоре я остановилась, опустилась на колени рядом с Брану. Мертвый, он не был похож на себя. Вот почему смерть выглядит красиво только в кино: там мертвецов изображают живые, одушевленные люди. В действительности мертвые страшны именно своей неодушевленностью.

— Брану! — по-немецки прошептала я, дотрагиваясь до его восковой щеки. — Брану, если ты меня сейчас слышишь, знай: я тебя простила. И ты меня прости.

Я нашарила во внутреннем кармане его жилета мобильный телефон Раймана и его деловой ежедневник, броски их в свой пакет.

Уходя из квартиры, я закрыла дверь, но не заперла. Когда миновали мраморный холл и охрану, девчонка подай голос:

— А машина?

Я в нерешительности остановилась посреди подъездной аллеи. Призналась: не умею водить. Девчонка беззаботно фыркнула:

— Зато я умею.

Она поболтала перед моим носом ключами от «мерседеса».

— Садимся?

Я покачала головой:

— Нет. И тебе не советую. Убираемся отсюда, быстро. Девчонка усмехнулась:

— Ты как хочешь, а я сажусь.

Ее глаза горели предвкушением новой, красивой жизни. Я тоже ответила:

— Как хочешь. Пока!

Я шла по аллее, когда мимо пронесся, сверкая полировкой и никелированными деталями, новенький темно-синий «мерс» Раймана, выехал за ворота квартирного комплекса и исчез из виду и из моей жизни.

На перекрестке я заметила свободное такси и махнула водителю рукой.

— Аэропорт Шёнефельд, пожалуйста.

Прежде чем сесть в машину, я позвонила по номеру 115 и вызвала «скорую помощь» на адрес квартиры на Потсдамском шоссе.

В аэропорту я купила билет в бизнес-класс на внутренний рейс до Мюнхена, потому что этот рейс оказался ближайшим по времени и географической близости к Швейцарии. Оставшееся до рейса время я провела в магазинах аэропорта, где сменила пуловер я брюки Раймана на нормальную одежду и приобрела приличную сумку для ручной клади…

У меня было искушение позвонить Монике, и даже уже сидя в самолете, я мучилась от мысли: почему, ну почему же я ей не позвонила? Не хочу делиться деньгами иди не доверяю ей? Ни то, ни другое… Что же меня останавливает? Наконец я нашла ответ: Моника — это то, что связывает меня с прошлым. Позвони я ей, и эта связь сохранится навсегда, олицетворится в конкретном человеке. При встрече с Моникой я вечно буду вспоминать, что мне пришлось пережить. Но даже если я сама не вспомню, то Моника не забудет, кто я и что.

«Никто никогда нс узнает, что со мной произошло в Германии!» — поклялась я себе и сразу почувствовала облегчение.

Откинувшись в кресле, я закрыла глаза и подумала: как только прилечу в Мюнхен, остановлюсь в гостинице, рассортирую паспорта и отправлю бандероли в посольства соответствующих стран в Берлине с припиской о том, чьи это документы. Пусть в посольствах узнают, сколько их граждан работает «матрешками» в Германии. Или этого мало? Куда еще я могу анонимно обратиться: в газету, в представительство Интерпола? И туда, и туда?…