Она отстраняется, держит меня за плечи, смотрит в глаза, и я вижу, как её взгляд теплеет, но тут же темнеет, когда она переводит его на Сергея. Её губы сжимаются в тонкую линию, и я знаю этот взгляд — сейчас будет разнос.

— А вот этот горе-сын мне всё рассказал, — говорит она, и сарказм в её голосе режет, как нож, острый и безжалостный. — Про свои подвиги поведал. Но это мы потом разберём, не сейчас. А ну, Серёжа, бери Соню и иди с детьми пообщайся! Нам с Мирой поговорить надо, и без твоих ушей тут обойдёмся.

Сергей открывает рот, чтобы что-то сказать, я вижу, как его лицо краснеет, как он хочет возразить, но под её взглядом сникает. Бормочет что-то вроде «хорошо, мам», берёт Соню за руку и уходит. Дверь в детскую закрывается с глухим стуком, и я остаюсь с Ниной в коридоре. Она поворачивается ко мне, кивает на кухню.

— Пошли, Мира, чайник ставь, — говорит она уже тише. — И рассказывай. Всё рассказывай, до последней капли. Я же вижу, что ты еле держишься.

Мы заходим на кухню, я ставлю чайник. Руки дрожат, пальцы не слушаются, и я чуть не роняю крышку, пока наливаю воду. Нина садится за стол, скидывает шарф на спинку стула, смотрит на меня, и в её глазах — не осуждение, а что-то тёплое, настоящее. Я сажусь напротив, сжимаю пальцы в замок, костяшки белеют, и слова начинают литься сами.

— Я не знаю, как всё это выдержала, Нина Петровна, — говорю тихо. — Серёжа ушёл к этой Марине, женщине с ребёнком. Пришёл просто и сказал: «Мира, я устал». Собрал сумку и ушёл. А я осталась одна с детьми. Он даже денег нам не давал. Я работала ночами, мыла подъезды, спала по три часа, а он… он просто ушёл. Жил своей жизнью, детей додумался с ней и ее сыном познакомить. Дима же даже сбежал от него. Я думала поседею, пока его искала. И теперь вернулся, говорит, что ошибся, что хочет всё исправить, но я не могу ему верить. Не могу снова пустить его в сердце, потому что оно и так в дребезги, Нина Петровна.

Она слушает, не перебивая. Я вижу, как её глаза блестят, как слёзы собираются в уголках, и понимаю, что она не просто злится на Сергея — ей больно. Я продолжаю, уже не сдерживаясь, слова текут, как слёзы, которые я глотаю:

— Я боюсь, что останусь одна навсегда. Но и простить его не могу. Лучше одной, чем каждый раз ждать от него нового предательства. А еще так страшно, что дети меня возненавидят — Маша уже ненавидит. Дима молчит, смотрит на меня, как на чужую, а я не знаю, что он думает, винит ли меня за отца или за то, что я не могу всё исправить. Я так устала быть сильной. У меня руки опускаются, Нина Петровна, я каждое утро встаю и думаю: «Как жить дальше?».

Я замолкаю, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я сжимаю зубы и не даю им упасть — не хочу, чтобы она видела, как я ломаюсь. Нина вздыхает, глубоко, с хрипотцой, наклоняется ко мне через стол, и её голос становится мягким.

— Мира, девочка моя. Я тебе сейчас как женщина женщине скажу, как мать матери. Я знаю, что такое остаться одной. Когда Серёжин отец ушёл, мне было двадцать пять, я с ним, малышом, на руках, без копейки в кармане. В продавщицу влюбился из соседнего магазина и сбежал. А мы с сыном остались в однушке, где обои от сырости отваливались, я ночами плакала в подушку, чтобы он не слышал, а днём зубы сжимала и шла на работу. Потом Виктор появился, я думала, это спасение, — высокий, с громким смехом, обещал горы золотые. А он пить начал, Мира. Я поэтому уехала с ним в другой город, когда Серёжа вырос, думала, там он одумается, что сын уже взрослый, справится, а я не хотела, чтобы он видел эти пьяные ссоры, эту грязь. Но всю жизнь себя за это виню — что бросила его, что не дала ему тепла, не научила быть мужчиной, а не трусом, который бежит от проблем. А он теперь сам стал таким же, как его отец, ушёл от тебя, как тот от меня, и я этого не вынесу, потому что это моя вина тоже, моя слабость, которую я в нём не разглядела.

Она замолкает, смотрит в сторону, на окно, где уже темнеет, и я вижу, как её рука дрожит, как она сжимает кулак, чтобы остановить эту дрожь. Потом она снова смотрит на меня, глаза её ясные, полные слёз, но в них — сила, которой я завидую, и усталость, которую я понимаю. Она продолжает, и голос её становится ниже, глубже, как будто она достаёт слова из самого дна души: