— Ты что, папа, ослеп, оглох, тупо в коме?! Или ты реально с ними заодно? — её руки дрожат, в глазах горячая ярость, но я вижу, как в ней всё рушится изнутри, как её предают в этот самый момент.

— Нет, конечно нет! — я делаю шаг ближе, но она отступает, как будто я прокажённый.

— Тогда какого хрена ты ему рот не закроешь?! — ее голос срывается, она разводит руками, кивает в сторону Никиты. — Он так базарит, потому что ты это позволяет! В жопу его целовал, а на нас забил по полной!

— Маша, ну-ка остынь! — вмешивается Марина, её голос становится более резким, раздражённым, она поправляет волосы, пытаясь выглядеть спокойной, но я вижу, что ей некомфортно.

— Да ты вообще закройся! — резко бросает Маша, и я впервые вижу, как Марина теряется.

— Ты что себе позволяешь?!

— Я?! — Маша смеётся резко, зло, отрывисто. — Это ты что себе позволяешь? Ты решила, что если раздвинула перед ним ноги, то теперь можешь приказывать мне? Что теперь мы тут должны с тобой как миленькие веселиться? Что ты теперь типа часть нашей семьи? Да пошла ты!

— Маша! — рявкаю я, но она не слушает.

— Нам с Димой и так хватило того, что наш “любимый” папочка решил, что его новая семья — это вы! Но мы это говно хавать не собираемся! Можешь жить с ним, спать с ним, жрать с ним, но ты никогда не заменишь нам мать. Даже не думай претендовать на это место! Никогда!

Я хватаю её за запястье, не сильно, просто чтобы остановить этот поток, но она вырывается, как раскалённый нож сквозь масло, и отступает, тяжело дыша.

Дима до сих пор молчит, но его глаза неподвижны, он не смотрит ни на кого из нас, только в пол, и вдруг он разворачивается и идёт прочь, не сказав ни слова.

— Дима! — окликаю я, но он не реагирует, идёт к раздевалке, его плечи напряжены, его шаг быстрый, резкий, и мне кажется, что если я пойду за ним сейчас, он меня просто не услышит.

Маша замирает на секунду, а потом делает то же самое, только теперь смотрит на меня с холодным презрением.

— Никогда больше не тащи нас в свое новое болото.

Она разворачивается и идёт за братом, а я остаюсь стоять возле бассейна, сжимая кулаки, не зная, что сказать, не зная, что теперь делать.

— Ну и зря они так, — Марина вздыхает, пытается рассмеяться, но в её голосе есть колкость. — Ты для них всё делаешь, а они как неблагодарные сопляки.

Резко поворачиваюсь к ней, чувствую, как во мне вскипает злость, и вдруг я понимаю, что от этой фразы мне хочется её ненавидеть.

— Сопляки?! — я поворачиваюсь к Марине так резко, что она вздрагивает. Моё лицо горит, кровь стучит в висках, и я чувствую, как злость поднимается из глубины, как лава из вулкана. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас сказала промоих детей?!

— А что? — она пожимает плечами, делает вид, что не понимает, но я вижу, как её лицо напрягается. Губы поджаты, глаза сужены, будто она готовится к бою. — Я не права? Они ведут себя так, будто ты их бросил на улице, как бездомным котят! Хотя ты всё это время пытаешься быть хорошим отцом, а они только и делают, что устраивают сцены!

— Ты вообще понимаешь, что для них сейчас происходит? Для них это ад, Марина!

— А для меня, значит, рай? — она скрещивает руки на груди, приподнимает подбородок, её голос звучит с вызовом. — Ты думаешь, мне легко? Ты целыми днями пропадаешь с ними, но ты даже не задумываешься, что у тебя есть другая семья, что Никита тоже тебя ждёт, что он не понимает, почему его папа тратит столько времени на чужих детей!

— Чужих?! — я не верю своим ушам. — Это мои дети, Марина! Они не чужие!

— Ну, судя по их поведению, им так не кажется!

Я сжимаю челюсти, мои кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони. Кровь гудит в висках, мне хочется выматериться, развернуться и уйти, но я стою, дышу тяжело, будто только что выбежал марафон. Смотрю на неё и понимаю, что мы сейчас стоим по разные стороны пропасти.

— Ты знала, на что идёшь, Марина.

— Я думала, что ты разведешься. А не то, что ты будешь бегать за своей бывшей семьёй, как будто у тебя её отняли!

Я злюсь, но что-то в её словах цепляет меня, что-то тонкое, ядовитое.

— Ты думаешь, я делаю это ради Миры?

— Я думаю, ты не готов отпустить их.

— Они мои дети, Марина.

Она улыбается криво, горько.

— Да. Только кажется, что они так уже не считают.