Что-то мне подсказывает, что её обида не пройдёт так быстро. Она будет гореть внутри неё долго, годами, разрастаться, превращаться в боль, в ненависть, в разочарование, которое однажды, возможно, не оставит в её сердце ни капли места для прощения.

И это страшит меня больше всего.

— Маша… — начинаю я, но она тут же перебивает меня.

— Нет, мама! Всё! Он для меня умер!

Вздрагиваю, но молчу, потому что знаю: если начну сейчас говорить, то просто расплачусь. Да и она не в том состоянии, когда сможет меня услышать.

Я провожу ладонями по лицу, закрываю глаза, пытаюсь выровнять дыхание, но внутри всё сжимается от осознания того, что мне придётся не только собирать себя по кускам, но и удерживать их, наших детей, от того, чтобы их боль не превратилась в ненависть, чтобы они не сломались окончательно.

— И для меня, — уверенно кивает Дима, и его голос звучит так тихо, так пусто, что мне хочется закричать, встряхнуть его, но я не могу.

Соня вдруг дёргает меня за рукав, её маленькое личико искажено беспокойством, губы дрожат, а глаза наполнены тревогой. Мы так шумели, что разбудили ее.

— Ма-а? — её голос тонкий, настороженный.

Что-то холодное расползается внутри меня, но я не могу резко переключиться, сделать вид, что все хорошо. Не сейчас.

— Все хорошо, солнышко. Мы не ругаемся… — мой голос звучит так, будто я говорю через ватный ком в горле.

Она моргает, её пальцы стискивают мою кофту ещё крепче, взгляд становится испуганным, губы дрожат, а потом она вдруг начинает раскачиваться, тихонько постанывая, её дыхание сбивается, и я понимаю — начинается.

Приступ.

— Соня, милая, всё хорошо, всё хорошо… — я приседаю перед ней, пытаюсь обнять, но она отталкивает мои руки, и я знаю, что не нужно давить, нужно дать ей время, дать ей пространство, но внутри меня всё сжимается от бессилия.

Дима и Маша замолкают, наблюдая за тем, как Соня сжимает голову руками, качается, постанывая всё громче, её тело дрожит, напряжённость нарастает, и я знаю, что ещё немного — и она начнёт кричать, размахивать руками, стучать ногами, биться в истерике, потому что её мир рушится, её привычный порядок сломан.

Делаю глубокий вдох, закрываю глаза на мгновение, а потом снова смотрю на своих детей. Я совсем одна…

Соня раскачивается всё сильнее, её дыхание сбивается, руки сжимаются в кулаки, она тихо постанывает, и я знаю — ещё немного, и она закричит, и тогда её уже будет не остановить.

И в этот момент раздаётся звонок в дверь. Резкий, громкий, он прорезает напряжённую тишину комнаты, и я вздрагиваю.

Дима поднимает голову, Маша хмурится, а Соня вздрагивает, замирает на секунду, но потом её раскачивания становятся ещё сильнее.

Входная дверь резко распахивается. Дети просто не закрыли ее на замок, когда пришли.

И я вижу на пороге Сергея.

Глава 10

Глава 10

Сергей

Стою перед дверью в нашу квартиру, и чувствую, как внутри всё сжимается от какого-то странного, липкого беспокойства. В голове шум, мысли спутаны, усталость давит на плечи, но что-то, что жгло меня изнутри всю дорогу сюда, не даёт развернуться и уйти. Я вспомнил, что сегодня должен был забрать детей из школы. Автоматически, как сработавший сигнал тревоги, который раньше никогда не звучал в моей голове так громко.

Я хотел позвонить, сказать, что не успеваю, что опять работа, что опять что-то важное, но не успел. Или, если быть честным, не захотел.

А потом поймал себя на мысли, что не видел их уже несколько дней. Даже не помню, какой у Маши сейчас новый предмет в школе или когда у Димы следующий матч. Я ведь должен был быть с ними, а не где-то ещё, должен был сидеть с ними за столом, слушать их разговоры, видеть, как Соня раскачивается в своём привычном ритме, как Дима закатывает глаза на Машины нравоучения… но я не был. Я был в другой квартире, с другой женщиной, с чужим ребёнком, которого учил кататься на велосипеде, потому что Марина смотрела на меня с восхищением, которого я давно не видел в Мирином взгляде.

И вот, наступает момент, когда дверь распахивается. Я сразу встречаю её взгляд.

Мира сидит на корточках, сжав губы, её лицо напряжено, в глазах нет ни удивления, ни облегчения — только враждебность, холодная, острая, такая, что мне на секунду хочется шагнуть назад.