В её голосе не просто злость — в нём отчаяние, то, чего я так боялась, то, что всегда откладывала, надеясь, что если я не скажу об этом вслух, то оно исчезнет. Но оно не исчезло, оно было здесь всё это время, тлело, накапливалось, копилось внутри, пока не взорвалось, пока не выплеснулось на меня в одном единственном вопросе, на который я не знаю, как ответить, потому что каждое слово, которое я могла бы сказать, звучит как оправдание.

Я чувствую, как что-то внутри меня ломается, будто последний кусок стены, которую я столько лет строила, чтобы держаться, чтобы не упасть, теперь трескается и рассыпается пеплом.

— Потому что я надеялась, что всё можно исправить, — говорю я, и мой голос звучит глухо, пусто, безжизненно. — Я хотела, чтобы вы не росли без отца.

Маша качает головой, медленно, будто не верит мне, будто мои слова ничего не значат, её глаза блестят от слёз, но она не плачет, сжимает губы, цепляется за злость, потому что злиться проще, чем плакать.

— Конечно, — фыркает она. — Да ты просто боялась остаться одна.

Тишина. Долгая, давящая, убийственная. Я не знаю, как ответить. Она права? Возможно.

Я столько лет пыталась удержать семью, выжимая из себя последние силы, придумывая оправдания, цепляясь за слова, за крошечные моменты, когда казалось, что всё ещё можно спасти, когда Сергей ещё улыбался детям, когда он ещё приходил домой не слишком поздно, когда он просто сидел рядом, молчал, но был, и мне этого хватало. Я не замечала, что держала не семью, а иллюзию, фантом, который я сама себе нарисовала, надеясь, что если я буду держаться крепче, то он тоже захочет держаться. Но он не захотел.

Дима стоит рядом, опустив голову, он смотрит в пол, в одну точку, как будто пытается справиться с чем-то внутри себя, что-то понять, что-то осознать, но не может, и от этого его плечи слегка дрожат.

— Значит, он больше нас не любит, да? — едва слышно спрашивает сын.

Слёзы подступают к горлу, но я не могу дать им вырваться, не могу плакать сейчас, не могу позволить себе слабость.

— Любит, Дим, — отвечаю я, но сама слышу, как неуверенно звучит мой голос. — Как может не любить? Вы же его дети. Просто… сейчас такой период, когда он отдалился.

Маша сжимает губы, её плечи подрагивают, она стоит, выпрямив спину.

— Я ненавижу его, — выпаливает она с не детской злостью.

И мне сложно осуждать или сердится на нее в этот момент.

— Не говори так, — прошу я, но даже мне кажется, что это звучит неубедительно.

— А почему нет? — её голос звенит от гнева, глаза сверкают, как будто внутри всё горит. — Он нас предал! Он… он просто взял и ушёл! К той, другой! К тому ребёнку! Значит, мы ему просто… мешали?!

— Нет, нет… — я тянусь к ней, но она отступает, и этот шаг назад причиняет мне боль, такую физическую, такую настоящую, что я даже не могу вдохнуть.

— Хватит защищать его, мама! — её голос срывается, она делает ещё шаг назад, как будто хочет отгородиться не только от меня, но и от этой реальности, в которой её отец выбрал кого-то другого, не её, не нас. — Он нам больше никто!

И эти слова разрывают меня на куски, на мельчайшие частицы, которые уже не собрать, потому что я знаю — это правда.

— Что теперь будет? — вдруг спрашивает Дима, его голос всё такой же тихий, но в нём больше не осталось детской веры в то, что родители всегда будут рядом, что папа всегда придёт и всё исправит.

Я провожу рукой по лицу, пытаясь избавиться от кома в горле, пытаясь заставить себя говорить, заставить себя быть сильной, потому что они смотрят на меня, ждут ответа, и я не имею права сломаться, не имею права показать, как сильно мне самой страшно.

— Теперь мы будем жить дальше. Без него. Мы справимся.

Дима кивает, медленно, словно взвешивает мои слова, но я вижу, что в его глазах боль, даже если он не хочет её показывать. Он не кричит, как Маша, не выражает эмоции так ярко, он просто прячет их внутрь, и это пугает меня ещё больше, потому что я знаю, что однажды они вырвутся наружу, когда я меньше всего буду к этому готова.

— Надеюсь, я больше его не увижу, — твёрдо говорит Маша, и в её голосе столько решимости, столько гнева, что я даже не знаю, можно ли её переубедить.