— Дорена ждёт, что мы пойдём в зеркальную темницу за Элирой. Значит, там будет ловушка. Но ей нужна я живая. Вам, скорее всего, тоже нужны живым до передачи власти. Она не станет сразу убивать. Она будет говорить. Объяснять. Требовать выбор. За это время Тирн должен найти алтарную книгу или хотя бы вход к ней.

— Ты хочешь быть приманкой.

— Я уже приманка. Разница в том, пойду я слепо или с целью.

— Нет.

Слово было резким.

Я ожидала.

— Арвен.

— Нет, Лина.

Он поднялся на локте, и свежая повязка сразу пошла пятном. Я надавила на его плечо, возвращая на стол.

— Вы опять открыли рану.

— Мне плевать на рану.

— А мне нет. Лежать.

Он перехватил моё запястье. Метка вспыхнула горячо.

— Ты не пойдёшь к Дорене как наживка.

— Я пойду к Элире. Это другое.

— Для стрелы разницы нет.

— Для меня есть.

Он замолчал. Смотрел через мои глаза на наши сцепленные руки. На его пальцы на моей коже. На серебряные ветви метки, которые поднимались до локтя. Потом тише спросил:

— Ты готова рискнуть собой ради женщины, чьё тело носишь?

— Да.

— Почему?

Ответ пришёл сразу. Без красивости. Без долгих поисков.

— Потому что она хотела жить.

Арвен отпустил мою руку.

Тишина стала мягче, но тяжелее.

— Я тоже хотел, чтобы она жила, — сказал он.

Я посмотрела на него.

Он лежал на лекарском столе, слепой, раненый, с лицом мужчины, который впервые произносит простую правду и сам не знает, куда деть её после стольких лет молчания.

— После свадьбы? — спросила я.

— Нет. Тогда я хотел, чтобы она не мешала. Это разные вещи.

Горькая честность.

— А когда?

— Когда увидел твоё письмо в подкладке.

— Вы его видели?

— После нападения в трактире Тирн сообщил о татуировке. Я приказал обыскать твою комнату в замке. Дорена уже всё вычистила, но в корзине для старой ткани нашли обрывок подкладки с нитками. Я понял, что ты что-то унесла.

— И снова не приехали.

— Приехал бы — привёл бы к тебе Дорену. Я не знал, кто в доме чист.

Это был ответ. Практичный. И в нём был смысл.

Мне стало чуть легче. Настолько, чтобы не резать себя старой обидой глубже.

Дверь открылась после короткого условного стука. Тирн вошёл с двумя мужчинами. Один — седой лекарь с длинным лицом, второй — широкоплечий гвардеец лет сорока. Оба поклонились Арвену без колебания.

— Милорд.

Арвен повернул голову на звук.

— Сколько верных?

— Двенадцать в крыле, ещё пятеро на нижней лестнице, — ответил Тирн. — Остальные ждут ясного приказа. Дорена перекрыла главный зал. У неё около тридцати клинков и нотариус Ферр. Советские у ворот. Требуют открыть.

— Калиста?

— Не видели после мельницы.

— Значит, уже в замке, — сказал Арвен.

Я почувствовала, как усталость снова уходит на задний план. Опасность полезна тем, что не оставляет места лишним чувствам.

Самуил поднял кристалл Элиры. Голос внутри молчал, но свет дрожал.

— До рассветного колокола меньше часа.

Тирн посмотрел на Арвена.

— Приказ?

Арвен сел. На этот раз я не остановила. Просто встала рядом, готовая поддержать, если он качнётся.

— Разделяемся. Тирн, возьмёшь четверых и пойдёшь к родовому архиву. Дверь откроется моей кровью. Возьмёшь книгу договоров, книгу крови и всё, что связано с Саан за последние два года. Сопротивление — в цепи. Убийство только при прямой угрозе.

Тирн кивнул.

— Да, милорд.

— Лекарь Брам, остаёшься здесь. Если Совет войдёт в крыло, скажешь, что я без сознания. Тянешь время.

Седой лекарь побледнел, но поклонился.

— Да, милорд.

— Самуил, Мара и Лина идут со мной.

— В зеркальную темницу? — спросила я.

— Да.

— Вы встанете?

— Я пойду.

— Вы потеряли слишком много крови.

— Значит, буду идти злым.

— Это не лекарственный метод.

— Зато рабочий.

Спорить времени не было.

Я помогла ему подняться. Его рука легла мне на плечо, тяжелая, горячая. Связь зрения снова раскрылась: я посмотрела на дверь, на коридор, на лица людей, и Арвен увидел их вместе со мной. В комнате произошло едва заметное изменение. Верные гвардейцы поняли, как их слепой лорд видит.

У одного дрогнули губы.

Арвен тут же сказал:

— Сомневаешься, Гаррет?

Гвардеец побледнел.

— Нет, милорд.

— Сомневайся потом. Сейчас держи лестницу.

— Да, милорд.

Он по-прежнему умел давить без крика.