В своём истинном, древнем обличье — сгорбленная старуха в лохмотьях, с клюковатым носом и глазами-буравчиками, в которых плясали огоньки безмерной усталости и озорной радости. Она пошатнулась, оперлась на клюку и оскалилась в беззубой улыбке.

— Мир, — проскрипела она, и её голос был полон неподдельной, глубокой нежности. — Хороший мой. Живой! Слава всем лешим и кикиморам, да и просто богам за компанию.

Потом она крутанулась на месте. На месте дряхлой старухи оказалась женщина в простом, но чистом платье, с мудрыми глазами и мягкой улыбкой. Она сделала два быстрых шага и обняла Казимира. Обняла крепко, по-матерински, прижавшись щекой к его груди. Он на мгновение замер, а потом его руки медленно, почти нерешительно, легли ей на спину. Это длилось всего пару секунд. Потом она отстранилась, её глаза уже сияли, когда она смотрела на меня.

— Ну, солнышко, жива-здорова, как вижу. И силу свою обратно забрала. Молодец!

— Спасибо тебе, — прошептала я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — За всё.

— Да ладно, не за что, — махнула она рукой, но её взгляд стал серьёзнее. — Хотя посидеть королевой — занятие так себе. Твой «женишок»… — она фыркнула, — …Иван, значит. Прозрел. Поздно, конечно, слава болотам, а не сразу. Месяц мне понадобился, чтобы его так запутать. Но сегодня… сегодня он в твои покои вломился. Хотел доказать всему миру, что он мужчина. — Она скривила губы в презрительной гримасе.

При этих словах я почувствовала, как тело Казимира рядом со мной стало абсолютно неподвижным, а воздух вокруг похолодел на несколько градусов. Он ничего не сказал. Не спросил деталей. Но его молчание было красноречивее любого крика. В нём бушевала тихая, смертоносная буря.

— Спасибо, — снова сказала я, глядя Ягине прямо в глаза. — За то, что… заменила меня там.

— Ох, да не благодари, — она закатила глаза с театральным вздохом, но в них мелькнуло что-то тёплое. — Давно замуж не ходила. Развлечение. Хоть и жених — тот ещё подарок.

Казимир наконец заговорил. Его голос был низким и ровным, но в нём вибрировала сталь.

— Он будет искать её. Теперь со всей яростью обманутого тщеславия и со всей силой, что успел украсть.

— А отец? — спросила я, сердце сжимаясь от предчувствия. — Как отец?

Лицо Ягини помрачнело. Вся её игривость испарилась.

— В темнице, голубка. В Северной башне. Под предлогом «ухода и лечения». Твой Иван быстро сориентировался, как убрать помеху. Старик сопротивлялся, как мог, но… один, против гвардии и той тьмы, что в твоём милом княжиче сидит.

Горечь и ярость подступили к горлу. Мой отец… в заточении из-за меня. Из-за моей доверчивости, из-за того, что я когда-то видела в Иване друга.

— Значит, ждать нечего, — произнёс Казимир. Его слова прозвучали как приговор. — Сидеть здесь и ждать, пока он соберёт новые силы, найдёт новые тёмные союзники или просто выместит ярость на невинных, чтобы выманить нас, — бессмысленно. Он уже пролил кровь. Он убьёт ещё больше. — Он повернулся ко мне, и в его серебряных глазах горел тот самый огонь — холодный, ясный, решительный. Огонь Стража, готового исполнить свой долг до конца. — Мы встретимся с ним раньше. На нашей территории. На наших условиях.

Я вложила свою руку в его. Мои пальцы не дрожали.

— Я с тобой. До конца.

Ягиня кивнула, и в её взгляде читалась та же непреклонность.

— И я. Со своей избушкой и костяной ногой, если что. Надоел мне этот выскочка.

— Стефан! — голос Казимира, негромкий, но несущийся по камням цитадели, как удар колокола.

Тень отделилась от колонны в дальнем конце галереи. Стефан подошёл, его поза была собранной, глаза ясными. Долгожданная встреча, видимо, дала ему новый стержень.

— Господин?

— Готовь Стражей. Не всех. Отборный отряд. Тех, кто помнит, что такое биться за живой мир, а не просто сторожить Порог. У нас есть срочное… занятие.

Стефан склонил голову в понимающем кивке и бесшумно растворился в коридорах.

Подготовка заняла меньше часа. Мы не собирали армию. Нас было два десятка. Казимир в своём тёмном доспехе, Ягиня в облике неприметной женщины с хитрющими глазами, я в простом, но прочном дорожном платье, в котором не стыдно и драться, и двадцать Стражей в полированной тёмной стали, лица скрыты поднятыми забралами. Никаких речей. Только молчаливое построение во внутреннем дворе.