Она была здесь. Прямо перед нами, у самого края чёрной гальки, там, где секунду назад была только неподвижная гладь. Лодка. Длинная, узкая ладья, выдолбленная из тёмного, почти чёрного дерева, похожего на окаменевший корень. Она выглядела древней. Вёсел не было видно, но в ней сидела… фигура. Высокая, закутанная в широкий, истёртый плащ с капюшоном, наброшенным так низко, что лица не было видно вовсе. Из-под складок ткани торчала длинная, тонкая жердь. Он сидел неподвижно, и от него не исходило ни угрозы, ни приглашения. Просто ожидание.

Стефан замер, его дыхание остановилось.

— Перевозчик, — прошептал он, и в его голосе был священный ужас. — Я звал его… века. Он не приходил.

— Он пришёл не к тебе, — так же тихо сказала я, понимая. — Он пришёл к ней. — Я коснулась груди, где лежала игла.

Не раздумывая, я сделала шаг к ладье. Стефан, стиснув зубы, последовал за мной. Мы забрались в лодку. Дерево под ногами было холодным и сухим, как кость. Мы уселись на узкой скамье. Перевозчик не шелохнулся. Беззвучно, без единого всплеска, лодка отчалила и поплыла сама собой, будто её тянула невидимая нить, натянутая через чёрную воду.

Мы плыли. Тишина была абсолютной. Даже шороха ткани, даже нашего дыхания не было слышно — всё поглощала эта мёртвая, зеркальная гладь. Впереди начал стелиться туман. Не белый и не серый, а прозрачно-пепельный, вязкий, как сироп. Он окутывал нас, и мир сузился до размеров лодки и силуэта перевозчика. Время потеряло смысл. Могли пройти минуты или часы. Страх сменился оцепенением, а затем странной, отрешённой решимостью. Мы просто плыли. Вперёд.

Вдруг — глухой, мягкий удар. Нос лодки вошёл во что-то мягкое и вязкое. Мы упёрлись в берег.

Перевозчик не двинулся. Он просто сидел, ожидая.

Я вылезла первой, ноги по колено ушли в холодный, серый ил нового берега. Обернувшись, я хотела что-то сказать перевозчику, спросить… но лодки уже не было. Только пепельный туман, медленно ползущий по чёрной воде.

— Пересекли, — выдохнул Стефан, и в его голосе впервые за много дней прозвучало не сдержанное напряжение, а чистая, почти детская радость. — Получилось. Мы в царстве.

Я окинула взглядом то, что раньше было просто серой массой за туманом, и замерла. Перед нами был город!

Не мрачные руины или поле скорби. Самый настоящий город. Каменные, добротные дома в два-три этажа, вымощенные булыжником улицы, перекрёстки, переулки. В окнах светился тёплый, желтоватый свет — не солнце, а словно тысячи лампад и каминов. На главной улице, куда выходил наш пустынный берег, шла бойкая торговля. Стояли приземистые лотки и телеги, с которых продавали… еду. Одежду. Яркие ткани, глиняные кувшины, связки странных, серебристых кореньев. Люди — да, именно люди — сновали туда-сюда. Они торговались, разговаривали, смеялись. Обычные люди в плащах, куртках, юбках. Кто-то был одет в простые серые и коричневые тона, кто-то щеголял в вышитых ярких нарядах, а мимо прошла пара в строгих, идеально белых одеждах, не обращая ни на кого внимания.

Не было солнца. Над городом висело ровное, белесое, безликое сияние, как в пасмурный день, но без туч. Не было и теней. И от всего этого «нормального» вида веяло глубокой, неуловимой странностью.

— Что… это? — прошептала я. Я ожидала мрака, черепов, стонов. Не этого оживлённого базара.

Стефан стоял рядом, вглядываясь в город с тем же изумлением, что и я.

— Приграничье, — сказал он наконец. — Казимир… иногда говорил, что мир за гранью не так уж и отличается. Он искажён. Смещён. Здесь больше сущностей, больше… чистых проявлений. Но есть и места, похожие на наши. Города теней, рынки снов. Это, судя по всему, один из них. Портовый город на реке Забвения.

— Ты говорил о чертях и ангелах, — напомнила я.