Я осторожно погладила зайчонка по шелковистой спине, и он замер от удовольствия.

— А что это за место? — прошептала я, оглядываясь вокруг. — Оно в другом мире? Оно… настоящее?

— Оно самое что ни на есть реальное, — он сел рядом со мной на плоский валун, покрытый узорчатым серебристым лишайником. — Просто… очень хорошо спрятано. Как самая ценная, самая мудрая книга в самой дальней и пыльной полке библиотеки, куда никто не заглядывает. Иногда сюда приходят духи леса, чтобы отдохнуть от своих дел. Или… такие, как мы. Кому нужна тишина.

Я сорвала ягоду земляники. Она лопнула во рту, сладкая-сладкая, пахшая беззаботным детством и летом.

— А ты часто сюда приходишь? Один?

Он посмотрел куда-то вдаль, на зайцев, которые, словно в танце, кружились среди берез с белоснежной корой.

— Иногда, — тихо признался он. — Когда груз вечности становится особенно тяжел и плечи начинают ныть от его тяжести. Здесь можно просто… быть. Не Стражем. Не хранителем. Не тем, кем тебя считают. Просто… быть.

И тогда до меня дошло. Он привел меня сюда не для того, чтобы продемонстрировать очередное чудо магии. Он позволил мне заглянуть в самую свою душу. Увидеть ту часть себя, что тоскует по тишине, простоте и беззащитной красоте.

И я заговорила. Не приставая, не пытаясь намеренно его разговорить, а просто делясь с ним кусочками своей жизни, как делятся самым сокровенным с самым близким другом. Я говорила о том, как пахнет влажный мох после теплого дождя в нашем королевском саду, о первом пушистом котенке, которого мне подарили на пятилетие, о том, как училась вышивать и у меня ужасно не получалось, и я вся исколола пальцы.

Я болтала без умолку, а он… слушал. По-настоящему слушал. И иногда вставлял короткие реплики. Сухие, как всегда, но на этот раз — без единой капли привычной колкости.

— Вышивка… — сказал он, глядя, как зайчонок умывает лапкой свою мордочку. — Это не ремесло. Это концентрация. Умение видеть узор за узором, стежок за стежком. Ты неплохо справляешься с рунами, где нужна та же точность.

— Котенок… — он на мгновение задумался, и в его глазах мелькнула какая-то далекая тень. — Да, у меня тут, в замке, когда-то жил один подобный комок нахальства и любопытства. Пока не решил, что в лесу, за стенами, ему будет интереснее. Иногда, впрочем, наведывается, требует угощение. Наглец.

Мы просидели там, кажется, целую вечность, пока солнце не начало клониться к вершинам деревьев, отливая длинные шелковистые уши зайцам в нежное розовое золото. В тот день он не был Кощеем Бессмертным, не был грозным Стражем Порога. Он был просто Казимиром. Усталым, немного грустным, но нашедшим минутку покоя. И я подумала, что, возможно, это путешествие в спрятанный мир — самое большое и настоящее волшебство, которое он мне когда-либо показывал.

Глава 14

Иван

Путь к морю растянулся на долгие, изматывающие недели. Каждый день мой отряд таял, как весенний снег под гнилым солнцем. Ночные дезертиры, уносившие с собой оружие и последние крохи провианта. Болезни, выкашивавшие самых слабых. И самое страшное — сомнения, разъедавшие души даже бывалых воинов, как ржавчина железо. Когда мы наконец выбрались на каменистый, продуваемый всеми ветрами берег, нас оставалась жалкая горстка — десять человек, включая меня и Семена. Десять теней от той гордой дружины, что выезжала из Солнечного Града.

И перед нами расстилалось оно. Бескрайнее, свинцово-серое, неумолимое. Его холодное дыхание било в лицо, а рокот прибоя звучал как насмешка. Пустота сжала мне горло ледяной рукой. Остров Буян. Слова Бабы Яги звенели в ушах, но были бесполезны, как карта, нарисованная на воде. Где он? Как до него добраться? Мы были солдатами, мы умели рубиться в лесах и штурмовать стены, но не читать звезды и не управлять парусами.

Первые дни на побережье я потратил на беготню. Мы обходили каждую вонючую рыбацкую деревушку, каждый полуразвалившийся пирс. Я вскакивал на палубы утлых челнов и громоздких торговых койков, хватал за грудки обветренных капитанов и седых морских волков.

— Остров Буян! — требовал я, и глаза мои, наверное, горели нездоровым огнем. — Где он? Кто знает дорогу?