Посредник появился бесшумно, как тень. Высокий, светловолосый, в тёмном плаще, который делал его почти невидимым в ночи. Я заметил родинку над губой — точь-в-точь как описывали маги. Он двигался осторожно, оглядываясь, но не видел нас. Не мог видеть.

Он подошёл к фонтану, остановился, огляделся ещё раз. Достал из-под плаща небольшой мешочек — видимо, с золотом. Посмотрел на него, потом на часы на городской башне. Ждал.

Я подал знак. Мои люди выступили из темноты одновременно — бесшумно, слаженно, как хорошо отлаженный механизм. Посредник дёрнулся, попытался бежать, но путь к отступлению был отрезан со всех сторон. Его схватили в три секунды, прижали к холодному камню фонтана лицом вниз, выкрутив руки.

— Не рыпайся, — сказал я, подходя ближе и жестом приказывая поднять его. — И может, останешься жив.

Он смотрел на меня с ненавистью и страхом. Красивое лицо, холёное, но глаза — пустые, холодные, как у рыбы. Глаза человека, который за деньги сделает что угодно.

— Кто ты? — прошипел он, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Тот, кто сейчас задаёт вопросы, — ответил я и одним движением рванул ворот его рубашки. Ткань затрещала, обнажая шею.

На тонкой серебряной цепочке висел амулет. Маленький, изящный, с лунным камнем, который даже в этом тусклом свете переливался мягким, призрачным сиянием. Родовой знак Лунных Теней. Я сжал его в кулаке, дёрнул — цепочка порвалась.

— А это, кажется, вещественное доказательство, — сказал я, поднося амулет к его лицу. — Узнаёшь?

Посредник замер. В его глазах мелькнуло понимание — всё кончено. Абсолютно всё.

— Кто тебя послал? — спросил я, сжимая амулет так, что края впились в ладонь. — Говори, и, возможно, я буду милосерден.

Он молчал. Стиснул зубы и молчал, глядя в сторону.

Я кивнул одному из воинов. Тот вытащил кинжал, длинный и острый, и медленно, с наслаждением, приставил к горлу посредника. Лезвие холодно блеснуло в темноте.

— Последний шанс, — сказал я. — Дальше я не предлагаю.

— Дана, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Госпожа Дана из рода Лунных Теней. Она приказала убрать твою истинную любой ценой. Я только передавал распоряжения и платил.

Я сжал амулет в кулаке так, что костяшки побелели.

— Запишите, — приказал я, не сводя с него глаз. — Всё, что он скажет. Каждое слово. С подробностями. Имена, даты, места. Всё.

Воины кивнули, доставая бумагу и магические перья.

Я отошёл в сторону, давая им работать, и посмотрел на амулет в своей руке. Лунный камень мягко пульсировал, будто живой. Скоро я увижу его хозяйку, и разговор с ней будет совсем другим.

Утром я стоял перед отцом в тронном зале. Солнце лилось сквозь высокие витражи, раскрашивая каменный пол в синие и красные пятна. В руках у меня были вещественные доказательства: амулет с лунным камнем, письменные показания посредника и магов с их подписями, а также несколько золотых монет с родовой чеканкой Лунных Теней — те самые, которыми Дана расплачивалась за убийство моей жены.

— Этого достаточно? — спросил я, выкладывая всё перед отцом на тяжёлый дубовый стол.

Отец внимательно изучил каждую бумагу, каждый предмет. Поднял амулет, посмотрел на свет, покачал головой. Потом поднял глаза на меня.

— Вполне. Лунные Тени не смогут отпереться. Это их родовой знак, их монеты, их человек. Я вызываю Дану на суд клана. Сегодня же.

Я выдохнул. Наконец-то. Наконец-то правосудие свершится.

— Я сам буду обвинителем, — сказал я, глядя отцу в глаза. — Это моя жена. Моя Истинная. Моё право.

Отец кивнул.

— Твоё право. Но сначала — иди к ней. Она, наверное, с ума сходит от волнения. А суд начнём в полдень.

Я улыбнулся и вышел.

Маша ждала меня в наших покоях. Сидела на краю кровати, сжимая в руках какой-то амулет — кажется, один из тех, что я подарил ей для защиты. Услышав шаги, она вскочила и бросилась на шею, едва я вошёл.

— Ну что? — выдохнула она мне в плечо. — Получилось?

— Получилось, — я обнял её, прижимая к себе, чувствуя, как напряжение последних часов отпускает. — У нас есть доказательства. Амулет Даны, показания, монеты. Сегодня в полдень суд клана.

Она подняла голову, посмотрела мне в глаза. В глубине плескалось облегчение и всё ещё тлеющий страх.

— И что с ней будет?