— Ты… — он сглотнул. Кадык дёрнулся. В чёрных глазах плескалось что-то невероятное. — Что это?

— Ты спрашивал, что носят в моём мире, — я улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё трепетало. — Вот. Для особого случая.

Он не двигался. Стоял, будто громом поражённый, и смотрел. Жадно. Не отрываясь. Его взгляд медленно скользил по мне — от лица, по шее, по открытым плечам, по кружеву, по ногам, которые виднелись в разрезе пеньюара. Я видела, как расширяются его зрачки, как учащается дыхание.

— Подойди, — попросил он хрипло. Не приказал. Попросил.

Я сделала ещё шаг. Ещё. Остановилась в шаге, чувствуя жар, исходящий от его тела. От него пахло дымом, вином и чем-то диким, первобытным, отчего подкашивались колени.

Его рука медленно, почти боязливо, поднялась. Пальцы коснулись края пеньюара на моём плече. Он провёл по тонкой ткани, по кружеву, и от этого простого прикосновения по всему телу побежали мурашки. Потом пальцы скользнули ниже, по обнажённой руке, оставляя за собой дорожку огня.

— Ты сошла с ума, — прошептал он, но в голосе не было упрёка. Было восхищение, смешанное с чем-то благоговейным. — Я чуть не убил себя от ревности, а ты… ты приходишь в этом?

— Чтобы ты запомнил, — ответила я, глядя ему в глаза. — Чтобы ни на секунду не сомневался, что другой не нужен. Никогда.

Его лицо дрогнуло. Та боль, те сомнения — они ещё были там, в глубине. Но сейчас они таяли, растворялись в его взгляде, уступая место чему-то огромному, всепоглощающему.

— Глупая, — выдохнул он и притянул меня к себе. Резко. Жадно.

Его пальцы впились в тонкую ткань на моей спине, прижимая меня к нему так, что я чувствовала каждую линию его тела. Он целовал меня исступлённо, как в первый раз — но теперь в этом не было отчаяния. Была благодарность и обещание. Его губы двигались по моим — требовательно, но нежно, и я таяла, растворялась в этом поцелуе, чувствуя, как его язык касается моего, как его дыхание становится моим.

Пеньюар соскользнул с моих плеч бесшумной волной, упал к ногам лёгким облаком. Я осталась в одном кружеве, подсвеченная золотым огнём камина.

Игнат отстранился на секунду, чтобы посмотреть. Просто посмотреть. Его взгляд скользил по мне, и я видела в нём не просто желание — я видела поклонение. Его пальцы коснулись кружева на груди, обвели край, спустились по животу, очертили линию бёдер.

— Ты убьёшь меня когда-нибудь, — прошептал он хрипло, проводя пальцем по тонкой бретельке, спуская её с плеча. За ней последовала вторая. Кружево скользнуло вниз.

— Но не сегодня, — выдохнула я, чувствуя, как его руки обхватывают мою талию.

— Не сегодня, — согласился он и подхватил меня на руки.

Он опустил меня на кровать — на эти мягкие меха, которые помнили все наши ночи. Навис сверху, разглядывая меня так, будто я была самым прекрасным творением во всех мирах. Его пальцы касались моей кожи — медленно, благоговейно. Он гладил мои плечи, ключицы, спускался ниже, к груди, и каждое прикосновение отзывалось во мне дрожью.

— Я люблю тебя, — прошептал он, глядя в глаза. — Ты слышишь? Я люблю тебя так, что это больно. Так, что я готов сжечь весь мир, если кто-то посмеет на тебя посмотреть.

Я не ответила словами. Я притянула его к себе и поцеловала.

Его руки блуждали по моему телу, изучая, запоминая. Губы касались шеи — там, где ещё вчера алела чужая метка, которую он стёр своими поцелуями. Теперь он целовал это место снова и снова, будто закреплял за собой право собственности. Мягко. Нежно. Почти ритуально.

— Моя, — шептал он между поцелуями, спускаясь ниже. — Только моя.

Его губы накрыли сосок, и я выгнулась, вцепившись пальцами в его волосы. Он ласкал меня медленно, с наслаждением, словно смакуя каждую секунду. Язык описывал круги, дразнил, заставлял забыть, как дышать. А его руки тем временем скользили по бедрам, поглаживая, разжигая огонь.

— Игнат… — выдохнула я, и мои пальцы сжались в его волосах сильнее. — Пожалуйста…

— Что, моя хорошая? — его голос был низким, хриплым, полным такой нежности, что сердце заходилось. — Скажи, чего ты хочешь.

— Тебя. Всего.