Нападение, страх, ярость, появление Лестра… Всё это смешалось в один тугой ком, который давил на грудь, мешая дышать. Я понимала, что не одна, что теперь у меня есть заступники, но горький осадок от собственной беспомощности всё равно оставался. Я привыкла быть сильной. Привыкла справляться сама. А здесь… здесь я чуть не спасовала.

— Эля, — раздался тихий голос рядом.

Я обернулась. Лила стояла в шаге от меня, держа в руках дымящуюся кружку.

— Я заварила травяной чай. С мятой и мелиссой. Тебе нужно успокоиться.

Она протянула мне кружку с такой тёплой, застенчивой улыбкой, что у меня защемило сердце. Следом за сестрой подошёл Май. Он осторожно нёс блюдце, на котором лежало несколько румяных печений.

— Это Лила испекла, — гордо сообщил он. — Попробуй. Они очень вкусные!

Я взяла кружку, вдохнула ароматный пар и посмотрела на детей. В их глазах не было вопросов, не было тревоги — только безграничное участие и сопереживание. Они видели, что я расклеилась, но не лезли в душу, просто были рядом, подставляя свои маленькие плечи.

— Спасибо, мои хорошие, — я улыбнулась им через силу, но с каждой секундой улыбка становилась всё искреннее. — Вы у меня самые лучшие.

Мы уселись прямо на траву возле куста. Чай был горячим и сладким, печенье таяло во рту. С каждым глотком напряжение отпускало. Я не одна. У меня есть семья. И ради них я перегрызу глотку любому, кто посмеет нас тронуть.

— Давайте закончим здесь, — предложила я, допив чай. — А потом подумаем, какие цветы посадить вдоль дорожки.

Работа закипела с новой силой. Лила ловко подвязывала ветки ягодного куста старыми лоскутами ткани, Май старательно сгребал срезанные мной листья в кучу, чувствуя себя важным помощником.

— Я думаю, сюда подойдут риторсы, — рассуждала Лила. — Они яркие и цветут долго.

— А ещё львиный зев! — вставил Май. — Он смешной, если нажать на цветок, открывает рот!

Мы смеялись, обсуждая будущий сад, и мрачные мысли о Гроберте и его прихвостнях отступили на задний план. Мне стало легко и спокойно. Дом, залитый солнцем, дети рядом, запах земли и зелени — что ещё нужно для счастья?

Идиллию нарушил стук копыт.

Звук приближался, становясь всё громче, пока прямо у наших ворот не заскрипели колёса. Кто-то остановил экипаж.

Моё спокойствие мгновенно улетучилось. Я вскочила с плетёного кресла, инстинктивно задвигая Мая себе за спину и хватая Лилу за руку, притягивая к себе.

В окне дорогой, кричащей пафосом кареты показалась знакомая физиономия. Гроберт.

Дверца распахнулась, и магистр буквально вывалился наружу. На его губах играла идиотская, заискивающая улыбка, которая смотрелась так же неестественно, как балетная пачка на медведе.

Увидев меня, он… поклонился. Глубоко, едва не коснувшись носом коленей (насколько ему позволяло пузо).

Я опешила. Это шутка? Совсем недавно он смотрел на меня как на грязь под ногами, а сейчас… кланяется.

Гроберт засеменил к калитке. За его спиной, словно тени, возникли двое. Я узнала их сразу — «Крыса» и «Жердь», те самые помощники, что сидели с ним в кабинете. Вот только сейчас в их позах не было ни капли высокомерия. Они стояли, опустив головы и пряча взгляды, словно нашкодившие псы.

— Госпожа Эля! — пропел Гроберт слащавым голосом. — Добрейшего денёчка! Позвольте войти?

Я молчала, разглядывая эту троицу. Поведение магистра было настолько глупым и наигранным, что вывод напрашивался сам собой: кто-то очень сильно прищемил ему хвост. И этот «кто-то» мог быть только один. Лорд Лестр.

— Нет, — твёрдо сказала я, не делая попытки открыть засов. — Говорите оттуда. Что вам нужно?

Гроберт покраснел. Я видела, как на его шее вздулись вены — он кипел от унижения и ярости, но изо всех сил пытался держать маску любезности. Получалось у него из рук вон плохо.

— Я… кхм… пришёл принести свои извинения, — выдавил он, комкая в руках шляпу. — Произошло чудовищное недоразумение! Мои люди… они неправильно поняли мои указания. Переусердствовали. Я был в ужасе, когда узнал!

Врёт и не краснеет. Точнее, краснеет, но от злости. Он извинялся, но в каждом его слове сквозило: «Я не виноват, это всё они, а я белый и пушистый».

— Недоразумение? — переспросила я холодно. — Ваши люди сломали мой инструмент и угрожали мне. Это вы называете «переусердствовали»?