— Прошу меня извинить. Я знаю, что не должен пользоваться оборудованием, я бы никогда не стал злоупотреблять своим положением таким образом. Но иногда, когда все уже ушли, мне нравится приходить сюда и делать пару кругов по катку. После этого я всегда выравниваю его, убираю и запираю комнату. Но больше этого не повторится. И я пойму, если вы предпримете меры.

Натан был таким искренним, настоящим, что я понимала — ему действительно было жаль. Это был его способ выпустить пар. Как никто другой в мире я знала, каково это — кататься в одиночестве, в тишине, наедине со своими мыслями. Холлис Хаус пустовал многие годы, и, как говорил мой отец, Натан проделал хорошую работу, поддерживая особняк в отличном состоянии. Несколько мгновений удовольствия в конце рабочего дня вряд ли можно назвать преступлением.

Но боль по-прежнему душила меня. Даже стоя там и отлично понимая этого высокого, стройного мужчину с густыми каштановыми волосами, свисающими на глаза… я позволила своей упрямой гордости взять верх.

— Я бы не хотела, чтобы вы снова использовали каток. Не хочу, чтобы кто-либо сюда заходил. Можете забросить и разморозить его, но заприте эту комнату на замок.

Я не могла это выдержать. Даже тогда я чувствовала боль при виде ледового катка. Нечто, когда-то давно так сильно полюбившееся мне, теперь представляло опасность, и именно это привело к гибели моих родителей. Я не могла ступить на лёд, не разрыдавшись и не впадая в истерику.

— Я понимаю. Больше этого не повторится, — Натан поднял клюшку, сердито качая головой.

Он выглядел так виновато… так мило. С тех пор как я приехала сюда месяц назад, он всегда был мил со мной, но при этом у нас не было ни одного осмысленного, полноценного разговора. Честно говоря, его открытость и неподдельная искренность в том, чтобы окружить меня заботой и привнести в мою жизнь покой, выбивали меня из колеи. Он заставлял меня нервничать. И, если уж быть до конца честной, дело было не только в том, какую должность он занимал.

— Не хотите прокатиться на ледовом комбайне, раз уж вы тут?

Я обернулась, чувствуя, как сердце вот-вот выскочит из груди. Натан был удивлён не меньше моего, он выглядел так, будто вовсе не собирался задавать этот вопрос вслух, будто у него это вырвалось случайно:

— Я хотел сказать, я всё равно собирался почистить каток, и подумал, было бы неплохо, если вы составите мне компанию.

Раз задав этот вопрос, он ждал ответ. Должно быть, я тоже потеряла рассудок, как и он, потому что кивнула в ответ:

— Я… конечно, я не против.

Его глаза цвета серых, грозовых туч впились в меня, и на мгновение мне показалось, что я увидела частичку того очарования, которое, я уверена, покорило ту девушку вечером перед танцами неделю назад. Это заставило меня почувствовать себя женственной и даже желанной. Меня охватило странное, лёгкое возбуждение, нечто такое, что ни один мужчина не заставлял меня чувствовать. Это было похоже на вдох гелия из воздушного шарика — почти неопасно, но слегка головокружительно.

Натан развернулся и укатил, словно собирался кататься, а не пройтись. Словно катание было его родным языком, а обычные ботинки давались с трудом. Мне было знакомо это ощущение, мне до боли хотелось взять его за руку, чтобы он укатил меня по ледовой глади катка.

Он вышел через широкие двойные двери, и спустя две минуты большая ледовая машина уже катилась по льду, издавая лёгкий гул. Улыбка Натана была похожа на восход солнца — согревающая и волнующая, словно лучи солнца были направлены исключительно на меня. Неожиданно я почувствовала себя неловко, потому что Ледовая принцесса начала таять, стараясь идти грациозно рядом с ним.

— Ваша колесница подана, принцесса.

Никто раньше не дразнил меня так. Я рассмеялась, потому что на самом деле мне не хватало того, чтобы со мной разговаривали как с нормальным человеком. Я обнаружила, что, хоть он был прислугой и отлично поддерживал порядок в Холлис Хаус, он был единственным человеком, который не ходил на цыпочках вокруг меня.