— Мэрайя из дома Морригона была найдена убитой в своей постели. Вы последний, кого видели с ней.

Все замирают. Воцаряется тишина. Растерянность во взглядах людей сменяется тревогой и непониманием. Странным таким, пополам с осознанием новой проблемы и неотвратимости произошедшего.

Только вот Герберт не смотрит ни на кого, и образ стража размывается перед ним, а в ушах всё нарастает шум.

Чтобы удержаться на ногах, ему приходится опереться об ограждение, каким-то образом тем самым содрав с ребра ладони кожу и не обратив на это никакого внимания.

— Нет… — слетает с его вмиг пересохших губ. — Как? — и всё же поднимает на Бернарда сверкающий звериный взгляд.

Из-за чего страж отступает, как и его напарник. Но всё же отвечает жёстко и веско:

— Как, вы нам расскажете. Её нашли в том же виде и состоянии, что и вашу жену в прошлом.

— Вы считаете, — в голос его вплетается рык, — что это… Что я? Думаете, я её убил? Она была мне другом!

— Ой, — отмахивается молодой страж, — знаем мы, каким она другом вам была. Вам, и ещё половине города. Но это не отменяет того, — Бернард не успевает его остановить, — что выглядела она, будучи убитой, как и Розали.

Граф, едва ли не взвыв, бросается на него, хватает за грудки и с удивительной лёгкостью поднимает над землёй.

Страж не успевает воспользоваться оружием, из-за положения своего остаётся способен лишь лихорадочно брыкаться, пока ворот его одежды натягивается, начиная его душить, а когти Герберта — что становятся всё острее и длиннее — не оставляют шанса освободиться и царапают шею.

Граф не замечает, как Бернард пытается оттянуть его от паренька, чем-то угрожая, а Кроули с другой стороны пробует помочь молодому стражу.

Но всё тщетно.

Герберт и не думает отпускать его, кожа горит огнём, глаза всё больше теряют вид человечьих. Ему хочется разорвать нахала на части.

— Пусти, — бьётся он в его хватке, — пусти меня, псих! По… Помогите!

— Зачем, — уже больше рычание, чем голос… — Зачем упомянул Розали? Зачем… Упомянул её так… Словно я был… Виновен в смерти… Своей жены?!

А дальше ничего. Герберт слышит словно со стороны, вроде как девичий короткий крик. Голоса людей, которые он уже едва ли понимает. И чувствует, как пружинят сильные лапы от бега… Или охоты…

Или он пытался спастись от кого-то бегством? Ведь в плече что-то заныло, после чего стало горячо… и шкура волчья намокла.

Его ранили? В волчьем образе сложно анализировать обстановку. Но он ясно ощущает запах пороха, влажной дороги и крови…

Во рту пересохло так, что Герберт просыпается, заходясь кашлем. Странное ощущение, парадоксальное, будто подавился слюной, хотя во рту сухо настолько, что язык превратился в наждачку.

Вслед за кашлем приходит и боль в лопатке, да такая, что глотнуть воздуха не удаётся уже из-за этого. И граф валится обратно на лавку, застеленную серой, дырявой простынёй, если можно назвать так эту тряпку.

Как бы, не ему на это жаловаться, но в замке хотя бы, благодаря Элис, было всё заштопанное да постиранное. Впрочем… Герберт озирается по сторонам и решает, что думает сейчас совсем не о том, о чём стоило бы.

Он в камере, узкой и тёмной. Без окон. Свет проходит лишь сквозь решётчатое оконце в железной двери. Пол будто бы песчаный, хотя наверняка просто бетон запорошён песком и пылью, утоптанной до состояния камня.

Мерзко.

Мерзко и от того, что граф одет в какое-то тряпьё (не разрешили Элис передать ему одежду? Издеваются, что ли…), а плечо и часть спины его туго перетянуто бинтом, который, судя по ощущениям, всё сильнее намокает от липкой крови.

Точно…

Воспоминания, неясные, обрывочные, болью пронзают мысли.

— Боже… — сквозь стиснутые зубы рычит Герберт. — Надеюсь, мальчишка жив.

Молодой страж ни в чём не повинен, да, взболтнул лишнего, но оно немудрено, учитывая, какая у Герберта репутация и какие слухи ходят о нём вот уже больше десяти лет. Не очистить имя по щелчку пальцев, доказав правду. Сплетни и страхи въедаются в людское сознание слишком глубоко, и зачастую они более интересны и желанны истины.

Впрочем…

Герберт вновь озирается по сторонам и понимает, что беспокоить его должно другое.

Наверняка парень остался жив. По крайней мере, в это хочется верить. А вот не обезумил ли Герберт и вправду, это вопрос…