Герберт наблюдает за ней, вольготно рассевшись на стуле, запрокинув ногу за ногу.

— Думаешь? — зевает он в локоть. — Меня пытались отравить, я устроил всем представление… А пудинг у нас ещё остался? — тут же меняет он тон. — Я так и не наелся…

— Да, градоначальник к нему не притронулся… — Элис хмурит бровки и подаёт графу блюдо с десертом. — Но теперь они знают, что вы живой человек. Многие ели в вашем доме. Теперь вас будет немного сложнее выгнать из города, понимаете?

Граф кивает и пробудет пудинг.

— Вкусно… Я сто лет не ел ничего подобного. Градоначальник, — продолжает он, не меняя тона, — неприятный человек, ледяная глыба, распугивающая мне гостей. Не я их тревожил в конце ужина, заметила? Все ему в рот заглядывали. Не пойму, что он имеет против меня, но сомневаюсь, почему-то, что Ричард просто боится. О нет, взгляд у него был враждебным, а не испуганным. Но если есть проблема, ему достаточно было бы сказать мне прямо… А так, — Герберт хмыкает с раздражением, но вкус пудинга всё сглаживает, поднимая настроение, — взрослые люди, а мне гадать приходится!

— Думаете, он вам подсыпал базилик?

Элис заканчивает собирать посуду и аккуратно поднимает тяжёлый поднос, чтобы не запачкать платье, ведь она ещё не успела переодеться.

Граф неожиданно отставляет пудинг и поднимается.

— Дай мне… — тянется он к ней, чтобы помочь. — Тяжело ведь. Где твой братец? Я не хочу, чтобы ты надорвалась.

— С чего это бы? — не понимает Элис. — Думаете, я не справляюсь? Хотите меня уволить?

— Да нет же, — хмурится он и понимает, что иначе не сможет её переубедить, поэтому находит разумную причину специально для неё: — Надорвёшься, потом тратить на врача и лекарство придётся! Давай сюда!

— Отойдите от меня, — шипит Элис. — Не мешайте мне выполнять мою работу. Лучше расскажите, что будете делать? — мило улыбается ему и уходит на кухню, чтобы вернуться к Герберту с тряпкой и тазиком с водой.

Он, вздохнув, садится на своё прежнее место с несколько растерянным взглядом.

— Упрямица… — роняет тихо и отвечает ей: — С кем, с градоначальником? Или с тем, кто ведёт сейчас моё дело? Да убить, и дело с концом, — плохо шутит он, пожимая плечом. — Может я городу отомстить решил за своё заключение и смерть жены? — начинает Герберт вновь закипать. — Или нет! — вскидывает палец, найдя ещё более правдоподобную мысль. — Я тронулся в тюрьме и теперь ищу девушек, похожих на мою жену. Вот, эта версия, как я уже понял, больше всего всем нравится. О, я слышал, как Ричард шептался с кем-то об этом прямо на ужине! Думал, что я не слышу? Сомневаюсь.Элис мрачнеет. И поверх мрачности натягивает улыбку. Кривоватую, но всё же.

— Может быть, вам всё же уехать? Попробовать найти себя в другом месте? Я подумаю, как сделать так, чтобы замок не тяготил вас, а приносил доход.

Он судорожно, тихо выдыхает, успокаиваясь, и поднимает на неё ласковый тёплый взгляд.

— Мил… Элис, доход это место приносить не будет, по крайней мере, быстро и легко с замком ничего не сделать. На новом месте мне придётся за него платить. Работу мне не дадут, поверь, с моей то репутацией. Я ведь, так как оборотень, обязан буду предоставлять информацию о себе… И ты, как же ты? А если замок, не знаю, зачем, но перейдёт к властям? Что будет с тобой? Ты привязана к этому месту. Понимаю, что выход найти можно и не всё так плачевно, как кажется на первый взгляд. Но рисковать не стоит.

— Если бы вы уехали, а убийства продолжились… это бы всё изменило, — тянет она. — Если они продолжатся.

— Если, — хмыкает он. — А потом мне и вернуться нельзя будет. Я уже ничему не удивлюсь. Ну да ладно, — улыбается, — не будем о плохом. Ты права, сегодня в конечном итоге всё вышло более-менее. Меня только волнует, что твой брат куда-то исчез. Он в замке вообще?

Герберту не хочется новых сюрпризов, поэтому он настораживается, за что сам себя одёргивает. Слишком подозрительным и дёрганным он стал за это время, нехорошо.

— Я поищу его, — кивает Элис. — Слава богу, мистер Кроули уехал. Думаете, он останется у той дамы на ночь?

Герберт смеётся.

— Зная ту даму, я бы не удивился.

***

Он вновь идёт по родным, но, к сожалению, ненавистным улицам Бонсбёрна. И сумерки идут за ним, и свет фонарей неприятно режет глаза и вызывает на душе непонятную тоску и тяжесть.