Мы молчали, на отца поглядывая, но подходить не спешили. Мать ожила первой, присела рядом с ним, и тихо, словно уговаривая, сказала:

- Осип, помойся, пойди, Вася тебе польет, да трапезничать станем.

- Вот заладила, дурья баба. Успею еще, - отмахнулся он от нее. - Наперво пусть Шурка штиблеты померяет, про нее принес, - важно поманил меня рукой, подзывая.

Я обулась в принесенные им ботинки, которые оказались мне не по размеру, большими.

- Ну..., - громко спросил он, снова наполнив стакан. - Нравится?

- Нравится, очень нравится. Велики только слегка, - честно сказала я, осмелев и взглянув открыто.

- Велики?! - грозно удивился он, словно сие невозможно. Выпил то, что налил и, покачнувшись, встал, сделав ко мне шаг: - А ну скидавай!

Я быстро сняла ботинки, испугавшись такой перемены, и держала их в руках, не понимая, что с ними теперь делать. Отец подошел ко мне и резко вырвал их. Лицо его кривилось, борода тряслась, глаза недобрым полыхают - вышел из избы, хлопнув дверью. Васька снова забрался на полати и залег так, что его не сразу и разглядишь. Мать устало присела на табурет, свесив плечи и склонив голову, я так и стояла посреди избы, растерянная, не в силах пошевелиться. Молчание. Тягучее, опустилось тяжелой ношей, а мы не смели его нарушить. Только отец, вбежавший вновь, и размахивающий передо мной обувью, с обрубленными топором носами, прекратил его.

- Носи, впору теперь! - бросил он мне их под ноги.

Он еще долго бранился, что встречают его одной картошкой да репою, ровно мы что-то припрятали. Размахивал в воздухе кулачищами, опрокинул крынку с молоком, а потом подхватил свой бутыль и запев дурным голосом: «Вы, пьянчужки, собирайтеся, с деньгами соезжайтеся, найдется для всех винца.», вышел. Потом уже хриплый голос его раздавался с улицы, до тех пор, пока он не ушел далече.

Почти все молоко, из опрокинутой крынки, стекло на стол, с него на пол, а с пола уж по щелям расползлось. Мать взяла ее, унесла за печь, и села там - плакала. Она старалась делать это беззвучно, но я знала, да и Васька тоже, что плачет. Я убежала в чулан, где среди бураков да кадок, раньше с припасами, а теперь пустыми, обитала по лету, легла на сундук, с брошенной на него соломою, и дала себе волюшку. Мне было жаль мать, себя, Васятку и ботики тоже. Выла я громко, не таясь, пока брат не пришел. Долго гладил меня по спине, а потом есть позвал - мамка ждет.

С сенокосом управились за неделю, благо погода позволяла, да и отец подсобил. Не пил. Раньше нас уходил, не сказавшись, отстучав литовку. Еще три дня ушло на то чтобы сено вывезти, отец сам заплатил за лошадь, знать добыть чего удалось - золото или платины, нам не сказывал.

Со Степаном за это время виделись два раза, тайно. Да и некогда. У него кроме сенокоса служба в заводе тяжёлая. Опоздать не моги, халтурить будешь, так приказчик быстро бока то намнет. Оба раза встретившись, расставаться нам не хотелось, и в мечтах подгоняли мы дни и минуты до сватовства, а там уж свадьба недалече. Маме и бабушке я сама рассказала об ожидании сватов, да и узнали бы они - вести по селу расходятся быстро. Отцу сказала бабушка. Просила не уезжать его на свои прииски, не губить дочери судьбу. Стращала его тем, что останусь я в девках, а там и жизнь под откос. К новости он отнесся сухо, не вымолвив и словечка, но не уехал и не пил, слава господу.