Вместо этого, я собрала еды, сказалась бабушке, что меня не будет три дня, не терпя возражений, и пошла. Ведь я не солнце. Нет у меня вечности. Полтора суток я шла до камня. Немного постояла на нем, вглядываясь вдаль, дожидаясь озарения или подсказки, а потом повернула в лес. Найти землянки, оказалось не так и просто. Путь, проделанный с Антипом на бегу, не отчетливо сохранился в памяти. Но все же нашла. Я взаправду надеялась найти здесь Антипа? Вот уж не знаю. Разум кричал о напрасном, бессмысленном походе, а сердце не слушало. Оно до последнего верило, ждало, надеялось.

Землянки были разворочены изнутри, с поломанными печами, изрубленными нарами, а в разобранных полах, тут и там, нарыты ямы. Остатки припасов всюду раскиданы и даже пучки травы, заготовленной мной и Мироном, сдернуты кем-то со стен. Я обошла по округе, найдя еще несколько вырытых ям и не понимая к чему они, кем копаны. Трава была всюду изрядно примята, а стол, на котором питались мужики, сожжен. Зато шалаш Антипа сохранился, словно нарочно, оставаясь не тронутым. Я залезла внутрь и легла, прикрыв глаза. Он не сохранил не тепла, ни запаха его, но находясь в нем, я словно окунулась в те дни, часы, минуты. Когда могла находиться рядом, наблюдать, тонуть в омуте глаз. Так и заснула, плененная воспоминаниями.

Проснулась на заре, умылась росой, оглядела все еще раз, словно прощаясь, да в путь обратный поспешила. Шла бодро, потаскивая сухари из мешка холщового, что на плече висел, спешила воротиться. На следующее утро, я уже вернулась, идя почти без остановок, даже ночью.

- Никуда не пойду больше, не переживай, - сказала я суетливой бабушке, да завалилась в постель, отвернувшись к стене, дабы избежать расспросов.

Вопреки усталости, сон не шел. Я долго лежала, уставившись в лоскутный коврик, что висел на стене, сшитый бабушкой из кусков поношенных рубах, да юбок. Неужели не свидимся никогда? Мне бы только знать, что здоров он, хорошо все у него, ладно. С этой мыслью уснула, с ней же и проснулась.

На следующий день, бабушка пироги печь с утра придумала, а после обедни, мать пришла. Поманила, присесть рядом, и сверток сует:

- Вот, дочка, сарафан новый одень, впору, нет.

- Зачем, вы, мама, этот еще цел, не нужно, - забеспокоилась я о тратах.

- Да где же? Вон, какой не годный уже, подол истрепался, пятна от смолы никак на нем.

Я не стала спорить и надела предложенную вещь, хоть и был тот, купленный Мироном, дорог, как напоминание. Сарафан оказался впору, я поблагодарила мать, а она взяла ленты, оказавшиеся тут же, в свертке, и предложила:

- Давай, ленты еще в косу вплетем.

- На что они мне, никуда не хожу, - равнодушно отмахнулась я.

- Молодая ведь ты, радуйся, - уговаривая, сказала мать. - Успеешь еще, с затрапезным видом то, находишься.

Не слушая моих возражений, она усадила меня и принялась сама мне косу налаживать. Я больно и не возражала, все равно. Есть лента - нет, без разницы мне. Вскоре она закончила и отошла в сторону, глядя на меня, любуясь на дело рук своих. Подошедшая бабушка встала рядом, смотрела тепло, вздыхая привычно, а я заподозрила неладное.

«Неладное», вскоре явилось в дом, в лице бородатого мужчины, с кустистыми бровями, а с ним маленькая, юркая старушка. Бабушка за стол приглашает гостей, а мужчина на меня косится. Присел, подбоченился, крякнул в кулак, а потом спросил у матери:

- А Осип что же не уважил?

- Будет скоро, Фрол Фомич, за лодкой заказчик к нему явился.

- Ну добре, - успокоился гость и на стол бутыль из сапога выудил. - Я вообще не пью, не подумайте, - сказал он, глядя в мою сторону, - но сегодня за знакомство, так сказать, сам бог велел.

Я посмотрела на мать, на бабушку, дивясь происходящему. Мать глаза отвела, а бабушка сказала мне спокойным своим голосом:

- Садись, дочка, с хорошими людьми отчего бы не посидеть.

Так мне обидно сделалось. Старушка эта, пришлая, скоро во мне дыру прожжёт, взглядом цепким, только что не обнюхивает. Устроили за спиной смотрины, да еще женишка подобрали! Стою, ленту из косы разматываю: «Эх, вы!», - обронила им, положила на стол ленту, да бегом из избы, только меня и видели. Убежала к широкому берегу, который Волосатиком зовется, от того что коней на нем моют, да сидела там почти до вечера, в ивняке прячась.