Мы не говорим о наших занятиях, потому что обе в глубине души осуждаем друг друга. Я осуждаю ее нежелание что-то изменить, перестать быть подстилкой для мужчин, а она осуждает мое желание участвовать в гонках.

Я не знаю, как ей объяснить, почему меня тянет на эти соревнования.

Иногда наступает такой момент, когда смерть перестает быть страшной. Пугать начинает жизнь.

Жизнь, в которой тебя ничего не держит.

Вокруг тебя буря, дождь бьет по лицу так сильно, что кажется, будто от капель остаются кровавые порезы, а ты вдруг понимаешь, что это самое прекрасное, что случилось с тобой за все твои семнадцать лет. Быть в эпицентре бушующей стихии, правильно направлять своего дракона, обгонять других наездников, показывая свое превосходство — вот что привносит в твое существование смысл. Выбраться из безвыходной ситуации, доказать всем вокруг и себе самому, что ты чего-то стоить, можно только на гонках.

Среди таких же отчаянных участников, которые приходят на эти соревнования не столько ради победы, сколько ради борьбы за нее, ты перестаешь чувствовать себя одиноким.

Там, в небе, мы одна команда. Одна семья, состоящая из врагов, которые понимают друг друга намного лучше, чем обычные родственники.

И когда я спускаюсь на землю, внутри поселяется пустота. Мне надо туда. Моя душа просит неба.

Опасность манит тем, что с ней жизнь приобретает смысл.

Именно поэтому я не могла пропустить следующие гонки.

В день, когда Ричард улетал на соревнования, мы ночевали в разных спальнях, о чем он всегда предупреждал. И это предупреждение было озвучено уже на следующее утро. Как только муж обработал рану, сказал, что этой ночью мне лучше отдохнуть у себя, после чего отправился в тюрьму Буклона поговорить с заключенными урками.

Он вернулся поздно, время близилось к полуночи. Зашел в мою спальню, убедился, что его жена давно видит седьмой сон, и подстраховался на случай, если она решила всех обмануть.

Как только наступила полночь, я удостоверилась, что Тим Донг выскользнул из дома, и тихонько вышла из комнаты Софи. Прокралась к своей спальне и понимающе хмыкнула, когда не смогла коснуться ручки — руку обожгла тьма. Своей стихией Ричард окутал мои покои снаружи и, уверена, изнутри. Чтобы я не выбралась.

Герцог Бёме сам в этом виноват. Ему не стоило показывать мне, насколько он может просчитывать ситуацию. Если бы не его поведение на балу, я бы не стала обдумывать план побега, искренне полагая, что запирать меня в доме не будут.

Теперь же в моей комнате, мирно посапывая, лежала Софи, которая была очень рада, что для шалости: «Давай чуть-чуть обманем герцога?» — я выбрала именно ее.

На гонках без мелкого Джона Рута ничего не изменилось.

Все те же лица, и громко хохочущие, и улыбающиеся во весь рот, и подшучивающие, и томно строящие глазки, и угрюмые, и решительные, и многие-многие другие.

Я с наслаждением втянула застоявшийся воздух, в котором смешались все самые неприятные запахи, какие только могут быть. Да, ужасное ощущение, зато очень, очень родное. Эти гонки — как второй дом. Невозможно от них отказаться просто потому, что за тебя кто-то все решил.

Думаю, Ричард все понял еще в тот момент, когда Фенька вырвался из стойла и скрылся в небе. Я не хотела лишний раз попадаться на глаза мужу и подкидывать дров в без того пылающий огонь ярости, поэтому, оставив дракона возле кабака, пошла к Симоне.

Вот только подруга была занята. Об этом сообщила Селена, которая пыталась заманить меня в свои порочные сети до гонок, но наткнулась на убийственный взгляд и отстала.

Я решила дождаться старта в каком-нибудь укромном местечке и потянула Феньку к задней стене кабака. Но и тут оказалось занято.

— Джон?! — удивился Рогатый Дог, заметив меня. — Ничего себе! Ты чего пропадал так долго?!

Я посмотрела на него так, словно мысленно воткнула тысячу шипов его же дракона.

— Приболел, — буркнула в ответ. — А ты чего тут си… ошиваешься? — прибавила в голос немного гонора.

Дог задумчиво почесал руку. Он сидел на земле, привалившись спиной к деревянной стене. Его питомца рядом не было. В стойле, наверное.

— Размышляю, — наконец хмыкнул он.

Хотела спросить: «Чем?» — но в последний момент спросила:

— О чем?

— О бабах, конечно.

— А-а, — глубокомысленно изрекла я и повернулась. — Ладно, размышляй. Пока.