— О своем доме. — Тут он задумался, видимо вспомнив бунгало, которое видел на моих фотографиях. — О собственной машине. Кстати, у вас есть машина?

— Есть, — вынужден был признаться я. — У мамы «субару», у Сергея — джип «террано», а у меня пока только мокик японский.

— Что такое мокик?

— Маленький японский мотороллер. «Хонда».

Папа загрустил совсем:

— Да-а. Продвинулись вы там, в России: «субары», «хонды». Ну, это у вас, наверное, такая состоятельная семья. Большинство-то в России нищенствуют, я читал.

Душой кривить не стал:

— Есть, конечно, и бедные, и бездомные. Но не больше, чем здесь, в Гарлеме или на Сорок второй авеню, где на каждом шагу милостыню просят. Пенсионерам туговато приходится. Нет, проблем хватает, конечно.

Папе стало полегче, и он переключился на меня:

— Сколько у вас в группе стажеров?

— Девятнадцать.

Он понизил голос и подмигнул:

— Многие остаются?

— Где? — не понял я.

— В Америке!

— Я не спрашивал, но вроде пока никто не собирался.

— Не может быть! — не поверил мне папа. — Вам повезло. Вы прорвались в Америку — и не воспользоваться такой возможностью?

— Не знаю, — честно признался я и призадумался. Может, я чего недопонимаю? Хотя мы в группе всегда очень активно обсуждаем наши впечатления, над чем-то смеемся, чем-то восхищаемся. Но остаться… Никто ничего не говорил.

— А какие здесь перспективы с работой? — уточнил я на всякий случай.

— Ну, русские дипломы не котируются. Но врачей охотно берут медсестрами и медбратьями.

— Вряд ли кто-нибудь из наших студентов мечтает об этом. А вообще с трудоустройством как?

— Да никаких проблем! Рабочие руки рвут на все стороны. Запросто можно заработать. Если на бензоколонке, то баксов триста в неделю. Трудно, конечно, там двенадцать часов через двенадцать. И без выходных. Женщины устраиваются квартиры убирать или за больными ухаживать. Раньше этим афроамериканцы занимались, но наших берут охотнее. Да есть предложения! Было бы желание!

Желания не возникало, но я промолчал.

— Когда домой? — поинтересовался папа.

— Через две недели. В субботу.

— «Аэрофлотом»? — брезгливо поинтересовался он.

— Да, — сознался я.

После кофейни папа довез меня до вокзала и заторопился:

— Надо выбираться из Нью-Йорка, а то попаду в трафики.

В пробки — по-нашему. Я заверил, что прекрасно ориентируюсь в трейнах, мы договорились созвониться и попрощались. Через двадцать минут я погрузился в кожаное сиденье электрички. Опять не сказал папе про нашу общую Юльку!

На стейшн меня встречали Джулия и Алинка. Они взахлеб делились впечатлениями про пляж. Туда приехали еще трое наших семинаристов с «семьями», море пенилось огромными волнами, они арендовали катер, заплывали подальше, потом Алинка и Джулия падали в море на специальных пенопластовых досках, и волны выносили их прямо на пляж. Еще катались на «банане» и все свалились в море.

— С голоду не умерли, — заверила меня Алинка. — А ты как?

— Замечательно. Были на Брайтон-Бич. Весь день провел вместе с папой.

— Брайтон! — завистливо протянула Алинка. — Я так хотела там побывать!

— Отпросимся на неделе из клиники на часок пораньше, я тебя свожу, — пообещал я. — Незабываемые впечатления!

Возле дома сушились шезлонги. Сохранив национальную гордость, мы допили остатки итальянского вина и разбежались спать. Ночью к нам пробрался Хо. Он, видимо, предчувствовал разлуку, потому что назавтра мы переезжали в следующую семью.

Расставание с Джулией и Томом было трогательным, девчонки даже всплакнули. Мы обменялись сувенирами, телефонами, электронными адресами и всем, чем можно обменяться.

На сей раз мы попали в дом к одинокой Долорес, очень известному дизайнеру. Она жила в поселке, вход в который охраняли секьюрити возле шлагбаума.

— Все круче, и круче, и круче… — пропела Алинка.

Дом Долорес был в три этажа, с зимним садом и массой других немыслимых дизайнерских штучек. Бейсмент — нижний этаж — занимал пес, долматинец Гарри. Там ему были отведены кабинет, спальня и гостиная. Все оформлено в стиле черно-белых пятен.

Даже личный унитаз Гарри был обтянут меховой шкуркой тех же тонов. Хотелось надеяться, что он им пользуется.