— Сергей, ты не прав. Человек не может поступить так, как ты говоришь. Птицы птенцов не бросают, волки — волчат, я не верю, что вот так, раз — и отрезал. Хоть как-то проявлялся бы, он же меня растил несколько лет, значит, любил, значит, должен был вспоминать и скучать. А раз совсем сгинул, значит, что-то у него не так. — И тут меня осенила страшная мысль: — А вдруг он умер в эмиграции?!

— Ага, — скептически кивнула мама. — И никто не ходит на его могилку. Нет, лучше так: его сожгли в крематории для бездомных! Романтик ты, Васька, безнадежный!

Она долго листала свою записную книжечку, потом выдала мне номер московского телефона и пояснила:

— Лобанов Сашка, дружок его, школьный еще, вряд ли они, конечно, общаются, но он когда-то в Америке был и с папой твоим там пересекался. Позвони, может, повезет и у него остались какие-нибудь координаты.

Я обрадовался, а мама добавила:

— И учти — я тебя отговаривала!

Учел и засел за телефон названивать в Москву. Сначала, конечно, не повезло. На другом конце провода тянучий московский голос охотно сообщил мне, что Лобанов Александр Игоревич купил себе два года назад другую квартиру, а эту, естественно, продал. Однако был когда-то его рабочий телефон, надо порыться и отыскать. Я дал москвичу на «порыться» пятнадцать минут, потом снова перезвонил. Удача улыбнулась, телефончик нашелся, и я по нему позвонил, но не тут-то было — не работал там уже Александр Игоревич! Я не отстал и стал выяснять, а не остался ли там кто из знакомых Лобанова, которые могут поддерживать с ним связь? Не буду вдаваться в ненужные детали. Короче, мучая телефонный аппарат и обрастая все большим количеством московских знакомых, через час Александру Игоревичу я дозвонился. Он оказался весьма сообразительным, почти сразу понял, кто его тревожит, и даже обрадовался:

— Пашкин сын! Ух, это сколько тебе уже лет? Под двадцатник, поди?

Я отчитался и изложил суть своей проблемы. Лобанов охотно обещал собрать все, что у него есть из телефонных номеров и адресов (он их бережно хранил), и передать мне.

— Так ты в Нью-Йорк через Москву полетишь? — уточнил он.

— Да. У меня целый день между рейсами.

— Отлично. — Лобанов снова обрадовался. — Дай мне знать когда — я тебя встречу.

— Да не стоит, что вы? Зачем вам такие хлопоты?

Но Лобанов не сдавался:

— Не, ты позвони, позвони! Если встретить не смогу, то хоть в городе пересечемся, охота посмотреть, какой ты, я ж с твоим отцом тебя из роддома забирал.

Вот! Что и требовалось доказать! Чужой дядя увидеть хочет, неужели же родной отец не хотел? Нет, с ним что-то не так, надо его найти во что бы то ни стало! А мама с Сергеем, скорее всего, просто ревнуют меня. Понимаю, конечно. Надо бы их тактично убедить, что моя встреча с отцом никак не отразится на нашей семье.

В аэропорт меня отвозил Сергей, с мамой расцеловались дома, она сунула в мой чемодан объемистый пакет:

— Я тут сувениров всяких русских набрала, ложек-матрешек, пригодятся! Звони почаще, и по электронке чтоб каждый день писал!

Сергей казался мне грустным, и по пути я завел настоящий мужской разговор:

— Серега, если ты думаешь, что я найду в Америке отца, а вас с мамой брошу, то ты не прав!

Он хмыкнул:

— Ты серьезно, что ли?

— Да, — стоял я на своем, — ты пойми, я просто хочу его увидеть, мне кажется, что ему там очень плохо, а мы все на него обиделись и никто его не поддерживает.

— Ну-ну! Ладно, не очень-то я хочу, чтоб ты нашел его, но если встретитесь, значит, так оно и надо, ты уже взрослый.

Остаток пути я горячо заверял Сергея, что его тоже считаю своим отцом и очень к нему привязан. Заодно рассказал, что недавно вычитал, как ливерпульские ученые провели исследования и сделали ошеломляющее открытие: оказывается, каждый двадцать пятый отец не является биологическим для своего ребенка и ни черта об этом не знает, а тянет себе лямку добропорядочного семьянина и замечательно любит всех своих детей.

— Представь, — предположил я. — Если бы ты вдруг попал в эти четыре процента обманутых отцов? Ты бы растил чужого мальчика как своего, да и все! А тут у вас с мамой все по-честному.

Серегу это почему-то рассмешило:

— А мораль-то твоей проповеди в чем?