— Я думала, — рассказывала она Алине, — нужно испытать все тяготы монастырской жизни самой, чтобы потом написать блестящий достоверный репортаж. Сначала было очень тяжело, хотела бросить все и уехать, но прошел месяц, потом полгода, а позже вдругчто-то случилось с моей головой, переключился какой-то тумблер. Как будто бы я вскарабкалась на высокую гору и посмотрела на свою жизнь сверху. Я не из тех, кто пришел в монастырь от горя спасаться, — продолжала София, — я и верующей-то особо не была.

Бабушка, конечно, ненавязчиво учила меня, когда я начинала спорить с ней:

— Ну вот, докажи, бабуля, что Бог есть. Где же он, если люди в космос летали, а его там не видели? — заносчиво говорила я, будучи еще школьницей.

Бабушка не то, чтобы возражала, но, мягко как бы оберегая меня, просила:

— Не кричи, внученька. Скажи лучше: «Есть Бог, нет, я не знаю». Я только руками всплескивала и думала: «Опять она за свое».

Однажды поздно вечером, засиделась за уроками. Очень спать хотелось, а еще стихи нужно было учить. Я ученица была прилежная и никогда не позволяла себе пойти в школу с невыученными уроками.

«Вот если бы свет потух, что-нибудь на подстанции случилось, тогда невыученный стих была бы не моя вина, — размышляла я, зевая во весь рот. Потом, вспомнив наш разговор с бабушкой, я с усмешкой подумала: «Если Бог есть, то свет….» Не успела я мысленно договорить слово «погаснет», как в комнате стало темно. Я почувствовала такой страх, как будто я маленькая неразумная букашечка, ползу прямо в огонь. Но свет тут же загорелся, и я с облегчением подумала «Это, наверное, совпадение». У нас электричество этой зимой часто барахлило.

Если я, играя на улице, нечаянно упаду и расшибусь, то бабушка без конца повторяла:

«Господи, прости Христа ради! Господи, прости Христа ради!» — говорила она, оглаживая меня, сгибая руки и ноги, — не поломала ли я чего.

Я возмущалась:

— Зачем ты, ба, говоришь это! Вместо того, чтобы меня жалеть, ты просишь прощения у Бога. Я что же, еще и виновата, что упала?

Моя мудрая бабушка опять не спорила и не убеждала меня ни в чем, а тихонечко так говорила:

— А ты, Софьюшка, не злись. Так нужно говорить. Так моя бабушка говорила, когда я в детстве падала, и ты так скажешь, когда у тебя дети будут.

«Смешная!» — думала я с высоты своих двенадцати лет.

Когда кто-нибудь болел в нашей семье или, случалось, грозила беда, бабушка постоянно бормотала «Господи помилуй, Господи помилуй!» В такие тяжелые минуты я не лезла к ней с расспросами, потому что замечала, что и мама, что-то шепчет. К моему крайнему удивлению, когда мама тяжело и внезапно заболела, я услышала эти слова от отца, который всю жизнь был идейный коммунист, атеист то есть.

Моя бабушка не уговаривала меня верить в Бога, не заставляла ходить в храм. Но слова, оброненные ею, как бы ненароком, почему-то врезались в мою память и сохранялись там до поры до времени. А когда я оказалась в монастыре, как то очень явственно вспомнились и, мне стал понятен их смысл. Все пазлы сошлись, образуя такую очевидную и гармоничную картину, что даже странно стало, как мне все это раньше не приходило в голову.

Жизнь моя складывалась хорошо. Все считали меня везучей. Я думала, что это моя заслуга. Ведь мне просто так ничего не давалось. Я много училась и работала. Окончив институт, вышла замуж по любви за своего же сокурсника. Начала карьеру строить. Вскоре я стала довольно известной и хорошо оплачиваемой журналисткой. Мои статьи приносили высокий рейтинг, меня ценило начальство. Я любила самые сложные поручения, бралась за такие задачи, которые далеко не каждому были по плечу. Так я попала в этот затерянный в лесах монастырь, о котором было очень мало известно. А слухи ходили самые невероятные.

Поначалу я пыталась понять монастырскую жизнь, на основе мирских ценностей и установок. Наблюдая за тем, какую физически тяжелую, с точки зрения обычного светского человека, жизнь ведут монахини, я думала, что они совершают подвиг, истязая себя трудами и молитвами.

«Такая жизнь — это постоянная борьба, преодоление себя», — думала я. Но со временем, мне стало казаться, что это неправда. Что я чего-то не понимаю, чего-то главного. И это никто не сможет мне объяснить, пока я не пойму сама.