Сажусь на газон около студенческого кафе с приличным вайфаем и набираю Юлю, включая видео. Она отвечает мгновенно, но не улыбается, как обычно, вместо этого делает круглые глаза и сообщает, что у них дома Тим, который как раз в этот момент заходит в комнату с большим мокрым пятном на животе и горько плачущей Булочкой в вытянутых руках:

— Юль, у нас тут ава… — замечает меня, — рия.

Это не авария, это катастрофа.

Глава 39

Судя по положению камеры, Юля ответила мне с ноутбука или планшета. Ракурс не меняется, когда она, шепча “прости-прости”, спешно поднимается и идёт забирать дочь, приговаривая той что-то успокаивающее. Булочка трогательно вытирает маленькими кулачками крупные слёзы, она настолько расстроена, что не замечает меня, хотя обычно сразу тянется к экрану, и мы с ней строим друг другу смешные моськи. Но об этом я подумаю позже, когда в тысячный раз буду прокручивать наш сегодняшний разговор, чтобы не упустить ни одной мелочи.

Тихий хлопок двери и мы одни. Сердце давно оборвалось и падает, падает, падает в кристально чистую, прозрачную, искрящуюся радость. На миг отвожу глаза в смятении, но сразу возвращаю, не могу поверить, что вижу его. Мне одновременно хочется улыбаться, плакать, рассмотреть, спрятаться, рассказать чем меня удивил каждый день этого месяца, который мы провели друг без друга, и ещё помолчать. Все эти чувства наполняют меня горячим воздухом и, кажется, я парю над травой.

Тим, не отрывая от меня глаз, со второй попытки неловко садится в Юлино рабочее кресло. Будто я исчезну, если он отвернётся посмотреть, где находится сиденье. Набирает полную грудь воздуха и готовлюсь услышать: “Привет, Сим-Сим”, — уже чувствую вкус этих слов, но открывается дверь и в комнату просачивается Юля. Быстро оставляет сухую Сашкину одежду и испаряется. Муж, спохватившись, что сидит в мокром, стягивает свою футболку, вытирает плоский живот и стреляет в меня взглядом. Да, я тоже помню первую встречу. Сейчас снова видео на дистанции и он опять с голым торсом. Грустно усмехаясь, прячет себя в нечто белое, не очень подходящее ему по размеру, а потом оттягивает впереди, чтобы прочитать надпись. Закатывает глаза: “Не ходи за мной, я сам заблудился”. Ох, Юля, Юля, спасибо, что хотела разрядить атмосферу…

Нам не до смеха, оба оглушены встречей, но действительно дышится легче. Я не забыла, что мы разводимся, правда. Только щёки предательски розовеют от смущения, ярче них сейчас только малиновые пряди в моих волосах, которые Тим восхищённо рассматривает. Точно, он же не видел меня после Леры. Господи, там же ещё и лимонные есть. И выбритый висок, который я безуспешно пытаюсь спрятать отросшими кудряшками. Уголки губ мужа трогает лёгкая улыбка. Подпирает подбородок ладонью и одними глазами говорит:

— Такая красивая. Лера постаралась?

Согласно моргаю:

— Ага, тебе нравится?

— Очень. Совсем новый Сим-Сим… И тот же самый…

Мы как будто в театре молчания Метерлинка, лекцию о котором недавно слушали у искусствоведов. С одной лишь разницей: у Метерлинка слова нет вообще, а здесь без единого звука я слышу глубокий низкий голос, обёрнутый мягким бархатом. Тим будто всё обо мне знает. Тепло и ласково смотрит:

— Ты всё делаешь правильно, маленький. Видел твои работы, очень горжусь.

Юля, шпионка! Когда я хвасталась им с Ладой кое-чем из отснятого, конечно, понимала, что это может дойти до Тима, но ему ведь могло быть и неинтересно. Он не даёт мне развод, но, возможно, из чувства противоречия. После того страшного вечера, я очень боюсь снова поверить. Ему, кому-то другому, даже самой себе. Любить — это больно.

Руки мешают, безуспешно пытаюсь заправить волосы за уши. Тим замечает смену моего настроения и сам становится серьёзнее. Открывает рот, будто всё-таки скажет что-то, но, помедлив, вновь продолжает глазами:

— Не могу развестись, извини. Представляешь, без тебя моё сердце не бьётся.