Тим поворачивается через самую долгую в жизни минуту. В карих глазах — золотистое тепло, на губах легкая улыбка. Смотрит с непониманием:

— Маленький, ты чего убитый? Есть будем?

Глава 37

Сижу у иллюминатора, глядя на крупные капли дождя, слушаю, как работают двигатели, смотрю на тёмные тучи и не верю, что это всё происходит со мной. Вылет два раза переносили из-за погоды, но обошлось без отмены. В ногах кофр с оптикой, в багаже — чемодан с летними вещами. Стюард-милаха размахивает руками во время предполётного инструктажа. Прислушиваюсь:

— В крайне маловероятном случае аварийной посадки и эвакуации под сиденьями расположены спасательные жилеты, аварийные указатели направят вас к ближайшему аварийному выходу…

Грустно улыбаюсь.

У нас есть семейный секрет, который, конечно, секрет Полишинеля, но обсуждать его не принято. Я же говорила, что Тим не летает?.. В первую нашу весну приятели предложили присоединиться к ним в поездке на Пивной фестиваль в Прагу. Это главный конкурент Октоберфеста, правда длится он больше месяца и можно неспешно пробовать разнообразные извращения пивоваров со всей Европы. В общем, мы, как заправские алкоголики, согласились.

Муж любит путешествия. Он месяца за два до отпуска начинал присматривать, например, коттеджи в Карелии или апартаменты в Казани. Деталь за деталью собирал нам идеальный отпуск, спрашивая моё мнение по разным нюансам, но обязательно что-то утаивал, чтобы сделать на месте сюрприз. Он любил наблюдать, как я застываю с открытым ртом у окна, заворожённая видом, или пробую что-то непривычное. Вместе пили эти эмоции.

Мы объездили солидную часть России и немного Европы. На машине. Муж обычно сразу после выезда начинает рассказывать какие-то подробности о первом месте остановки. Это переключало с рабочих и бытовых тем, нам обоим нравился дух приключений. Но в то утро, когда такси везло нас на рейс в Прагу, где уже ожидали друзья, Тим был молчалив и даже слегка раздражителен. Хмурился, иногда сжимал кулаки, но уверял, что всё в порядке.

Он отстал по пути со стоянки такси до аэропорта. Позвонил Королеве Марго, успокоить, что мы вовремя и благополучно доехали, чего сроду не случалось, потом проверил надёжность ручек и колёсиков на чемоданах, снова набрал кого-то из офиса напомнить, где оставил документы для проверки. Рамку на входе в здание он проходил без кровинки в лице. Я смертельно перепугалась, когда он, позеленев, сполз на кресло в зале ожидания, бормоча что-то очень нецензурное.

Весь холодный, с мокрой спиной, хриплым дыханием и зашкаливающим пульсом он ледяной ладонью с дрожащими пальцами держал меня за руку, чтобы я не сорвалась на поиски врача. Тим старался не двигаться, но было видно, как борется со спазмами и тошнотой. Когда он рефлекторно начал держаться за сердце, я бросилась вызывать скорую. Это были самые страшные минуты моей жизни. Тим посмотрел на меня глазами, в которых зрачок почти полностью затопил радужку, и попросил:

— Не надо врача, Сим-Сим, вызывай такси домой. Не сработало…

Тогда я узнала, что у мужа аэрофобия, и перед выездом он две недели тайком пил курс успокоительного. Оказывается, консультировался с психологом, которого посоветовала Лада. За моей спиной! Тот сказал, что шансов на успех немного, но можно попытаться. Тим решил, что получится.

Пока я, намертво прилипнув, обнимала его по дороге домой, он гладил меня по спине, и, пряча свою уязвимость, оправдывался куда-то в макушку, мол, слышала ли я, как скрипит самолёт, а у пассажиров нет ни одного парашюта, и в двигатель в любой момент может попасть птица, пилоты через одного умеют вручную сажать воздушные судна, а из инструментов у них только инструкции. Как им вообще доверять?! И помню ли я, сколько раз у обычных компов выпадает синий экран, а вся авионика — это то же программное обеспечение, только немного другое… На борту кормят фигней — можно отравиться, и хоть бывают симпатичные стюардессы, но всё равно любой корабль лучше самолета, потому что плавать он умеет, а летать нет. В воде он меня спасёт, а в воздухе — всем хана… Жалась тогда к нему и была счастлива, что это аэрофобия, а не что-то непоправимое, и я его не потеряю.