– Из чего бы ни лепили, Антошка теперь к ней до самой пенсии равнодушен будет, – отозвалась Александра, и Светлана услышала, как в голосе подруги зазвучали упрямые металлические нотки. – Ничего, не умер, зато наука на всю жизнь будет, – резко произнесла она. Потом лицо ее разгладилось и черные угольки глаз задорно заблестели. – Если бы ты видела его физиономию, когда он этой картошкой давился!

Светлана представила Антошку, с бледным видом сидящего за столом напротив злополучных пирожных, и ей стало жаль этого глупыху. Нет, что бы там Александра ни говорила, а методы обучения подрастающего поколения у нее, прямо скажем, почти спартанские.

– Ну день, ну неделю, на худой конец две – больше он все равно не протянет, – явится как миленький, – безапелляционно продолжала Александра, – вот тогда наступит твое время диктовать условия и учить уму разуму, а пока нечего портить настроение раньше времени и грызть себя поедом, проблем и без того всегда предостаточно. На самом деле вопрос решается просто: убери с тумбочки кошелек и не раскладывай его больше на видном месте, нечего людей в грех вводить. А когда этот субчик явится, взгрей его по первое число так, чтобы на всю жизнь запомнилось, и больше было неповадно у родной матери последние копейки отбирать…

Несмотря на оптимизм Александры, настроение Светланы не улучшилось. Если послушать ее, так выходит, дети – сорная трава, как ни наступи, все равно вырастут. Если она такая мудрая, что ж она Руслана с Кириллом не уберегла, они с детства в местном отделении частые гости, почти что свои люди? А младшенький, Антошка, что теперь будет с ним? Накормить пирожными до упору – не значит уберечь от беды. Хотя, что говорить, чужую беду – руками разведу…

В горле у нее застыл неудобный комок, который перекрывал дыхание и вызывал спазмы. Стараясь набрать побольше воздуха, она откинула голову и распрямила плечи. Странно все это, нелепо и как-то неразумно. Наверное, каждая мать старается вложить в своего ребенка все самое лучшее и доброе, но откуда же берутся на свете подлецы и мерзавцы, убивающие, ворующие и не верящие ни во что?

Цепляясь одна за другую, мысли ворочались в ее голове, причиняя почти физическое ощущение боли. Что-то липкое и противное, будто приклеившись к ее измотанной, измученной душе, никак не хотело оставить ее в покое. Слез не было, были отрешенность и пустота, пугающие своей непреодолимой бесконечностью. Неужели все, что нас ждет, предопределено заранее, еще до нашего рождения? Неужели мы все только жалкие тряпичные куклы, идущие по проторенной дорожке и воображающие себя вершителями своих судеб?

Чайник просительно загудел, напоминая хозяйке о своем существовании, но она все стояла и смотрела на падающий снег. Тогда, недовольно взвизгнув, чайник затрясся, завибрировав стонущим от возмущения свистком на высокой кричащей ноте, и залился грубым паровозным двухголосьем, требовательно повизгивая и постанывая на все лады.

– Ну хоть ты со мной поговорил! – качнула головой Света, гася конфорку плиты. – Ладно, переживем как-нибудь, хуже, наверное, уже не будет, потому что хуже некуда.

* * *

Володька шел по улице, вяло поддавая ботинком по тонкому слою свежевыпавшего снега. Настроение у него было прескверным, потому что, как ни крути, насущные проблемы все равно придется решать, а проблем с каждым днем становилось все больше, и самая главная из них на настоящий момент – где раздобыть денег.

Тем жалким грошам, которые он взял в счет своего существования у матери, они с Катькой быстро приделали ноги, а ничего нового, по крайней мере на ближайшее обозримое будущее, у него не предвиделось.

Идти домой снова было не только некрасиво, но и бесполезно: зарплату в школе выдавали пятого и двадцатого, это Володька усвоил давно, а сегодня только семнадцатое, а значит, ходи не ходи, все равно пролетишь мимо сада-огорода. Звонить сестре не хотелось: кроме упреков и стенаний о том, какой он подлец и как переживает его предательство бедная мама, он ничего услышать не рассчитывал, а значит, незачем и лезть на рожон, неприятностей и без этого достаточно.