Во-вторых, появление ребенка грозило дополнительными проблемами, которых Толик просто терпеть не мог. Мало того что вскоре Ксюхе придется уйти с работы, а Толе одному содержать всех, так еще на горизонте сам собой вырисовывался и квартирный вопрос. Мыкать горе по чужим углам с грудным ребенком на руках глупо, когда есть собственная жилплощадь, к тому же на сегодняшний день пустующая.

Честно говоря, ребенок Ксюхе был совсем ни к чему, в этом она была с Анатолием солидарна, но заветный квартирный вопрос иначе разрешиться не мог. Что ж, в каждой проблеме есть свои издержки, и если платой за московскую прописку будет маленькое писклявое существо с грязной попой, то быть посему.

Теперь, как бы ни повернулось дело, Толику деваться некуда. А что он думал, если ему, старому пню, ни черта не нужно и если он не собирается делать никаких телодвижений в ее сторону, она должна сидеть сложа руки и тратить свои драгоценные годы на такого истукана, как он? Как бы не так! Под лежачий камень вода не течет! Ах, мы оскорбились, мы такие из себя возвышенно-утонченные! Он, видите ли, был не в курсе, с ним (подумайте только!) не посоветовались. Ничего, проглотит, я еще ему водички подам, чтобы со свистом проскочило. А то, что отец ребенка не он, ему знать ни к чему. Правильно говорят, меньше знаешь – спокойнее спишь.

– Ты рад только за меня? – настойчиво повторила она.

– Что ты, Ксю, я рад за нас обоих. Не нужно обижаться, я просто растерялся, только и всего, – словно оправдываясь, негромко проговорил он.

В голове Анатолия гудело, мысли его, сталкиваясь друг с дружкой, приносили физическое ощущение боли. Всем своим нутром он восставал против того, что приготовила для него жизнь, цепляясь за тонкую ниточку надежды, что все само собой образуется.

Если история с беременностью – выдумка, придуманная Оксаной для осуществления каких-то своих далеко идущих планов, то это еще половина беды, на этот раз он будет начеку и не даст так просто обвести себя вокруг пальца. Но если это не ложь и Оксана действительно беременна, то возврата в прошлое для него не будет никогда, и все то, на что он тайно надеялся в глубине души, лопнет в одночасье, словно мыльный пузырь.

– Толя! – из размышлений Анатолия вывел голос Ксюхи.

– Что? – Он поднял на нее глаза и увидел, что по щеке Оксаны ползет тонкая полоска слезинки.

– Я понимаю, ты не рад, – вслед за первой слезой покатилась следующая, – мне жаль, что малыш, еще не родившись на свет, уже в тягость своему отцу.

– Ксюх!

– Но я ничего не могу сделать, – продолжила она, будто не расслышав его восклицания. – Я узнала обо всем слишком поздно. – Увидев недоверчивый взгляд Анатолия, она для убедительности шмыгнула пару раз носом и продолжала: – Ты можешь мне не верить, можешь считать, что я полная дура, но это правда. Когда я поняла, что произошло, я испугалась.

– Чего ты испугалась?

– Всего. – Оксана посмотрела прямо в глаза Анатолию, и в ее взгляде отразилось столько тоски и неподдельного страха, что по коже Толи пробежали мурашки и, устыдившись собственной подозрительности, он опустил глаза. – Всего, Толечка, и прежде всего тебя.

– Меня? – переспросил он, и Ксюша с удовольствием отметила, что в интонациях мужа зазвучало нечто похожее на обиду. По крайней мере, с мертвой точки дело сдвинулось. Теперь в какую сторону оно поползет, зависело уже от нее.

– Тебя, – кивнула она, – и, как видишь, я была от истины недалеко. Понимаешь, мне стало страшно, совсем страшно. Я подумала, что, может, это еще несерьезно, и решила… подождать, – вкрадчиво прошептала она, виновато опуская голову и всем своим видом показывая, что вина, которую она совершила, лежит не на ней одной и что частично во всем произошедшем виноват непосредственно и он, Толя.

– И долго ты ждала? – Анатолий почти замер, ожидая ответа, словно приговора.

– Долго. – Голос Ксюхи зазвенел пронзительно и жалобно одновременно. – А когда поняла, что ничего не изменится, было уже слишком поздно. А потом я не решалась тебе сказать, боясь, что ты разозлишься. Вот, – выдохнула она, словно скинув с плеч большую тяжелую ношу.