— Видно, вы ее сильно любите? Раз терпите походы по магазинам. — с чего вдруг такой интерес? И с чего я с такой готовность ей все поясняю, словно в меня вкачали не меньше центнера сыворотки правды:

— Люблю. — слово это непритязательное… непритязательное для меня сейчас и уже давно. — Она — моя невеста и скоро станет женой. — произношу я спокойным видом, говоря это как данность и закономерность.

— Что так неуверенно? — она щелкает меня, как орех, а я не могу не вставить свой вопрос и лица не рассмотреть. Хотя нужно ли так это мне? Мне нужен ее голос… он похож. Сдается мне, еще немного и я с такими темпами вернусь к той точки невозврата из которой я вернулся с большим трудом.

— С чего вы взяли? — кладу я ногу на ногу и скрещиваю руки у себя на груди. Мой лоб хмурится, но я не могу отказаться от общения с этой незнакомкой.

— Не знаю. — задумывается моя собеседница. — Простите, мне нужно идти. — резко срывается она и торопится подальше от меня, словно ей наставлено дуло ружья в спину.

Ее походка, ее размашистые жесты руками… Она такая, как…

— Милый, подойди сюда! — слышу я голос Наташи, которая машет мне рукой, выглядывая из примерочной. На секунду я теряю из виду незнакомку… этого хватает, чтобы она полностью исчезла — я ее теперь не могу видеть.

Стоп! У меня скоро начнутся галлюцинации. Я встряхиваю головой и иду к своей девушке, постоянно оборачиваясь на выход из магазина, ожидая кого? Незнакомку?! Бред! Но этот бред — правда! И это небезопасно для меня, для моей невесты.

Я заставляю себя не думать о ней…

* * *

Уже пол двенадцатого ночи, а отца Килена все еще нет дома.

Я сижу на широком подоконнике, который приспособлен под маленький диван, обставленный мягкими пуфиками, и смотрю на подъездную дорогу: окна моей комнаты, что выделена отцом Килена, выходит во двор.

Комната Килена находится напротив моей. Парень уже час, как спит. Он не шибко хочет ждать отца, заявив, что «еще успеется».

Мне же очень хочется встретится с человеком, который разрешил жить у себя в доме и принял меня, незнакомого ему человека, как свою дочь, сказав по телефону, что если Килен считает меня сестрой, то ему я прихожусь дочерью.

В час ночи я замечаю свет фар, которые освещают дорогу перед воротами дома, а потом и сами ворота начинают отъезжать в сторону, пропуская черный джип внутрь.

Из машины выходит высокий сухопарый мужчина. Он очень красив, даже не смотря на свой возраст и эта красота удачно сочетается с его зрелостью. Темно-каштановые волосы едва тронула серебряная седина, но это его не портит. Его образ строг: костюм темного цвета, в темноте ночи плохо видно, лакированные черные туфли, в руках у него темный кейс. Походка его уверена. Он ровными шагами направляется к дому. За ним семенит маленький мужчина, на вид, которому лет сорок. Тот что-то ему пытается показать в документах, что у него на руках, но отец Килен жестко прерывает его одним взмахом руки. Мужчина послушно кивает и исчезает в машине. Через минуту я слышу стук входной двери дома, а машина, что привезла хозяина этого дома, трогается с места и скрывается за поворотом.

Я срываюсь с места и тихонько приоткрываю дверь, желая понять, куда Кирилл Михайлович направится: в спальню или в свой кабинет, тогда у меня есть шанс с ним поговорить, чтобы поставить все точки над «i» сразу.

Звука от того, что кто-то поднимается по лестнице, я не слышу — Кирилл Михайлович у себя в кабинете.

Пока мы сегодня расселялись в доме, я уже успела расспросить кухарку Анну Петровну, добродушную женщину, которой чуть за шестьдесят. Она поведала мне, что ее хозяин проводит свое время в двух комнатах: кабинете, что на первом этаже — работа и в спальне, что находится перед самым поворотом за лестницей, перед нашими комнатами с Киленом — отдых.

Сейчас, пока еще работа — кабинет. Я решаю выйти и попытать счастья, хотя мне моя затея уже не кажется такой правильной, как это было раньше — я видела грозного хозяина жизни, когда мои представления о любящим отце были сформированы письмом, которое он присылал Килену и его матери. Возможно, я в чем-то ошиблась? Но у меня нет времени на размышления. Надо делать, а уж потом страдать от этого, но никак не наоборот!