А тут еще мать вечером в истерике позвонила. Кричала в трубку, что наложит на себя руки. Связь была плохая — что-то хрустело, булькало и, наконец, линия вовсе отключилась. Мать не перезвонила и сама трубку не брала. Маринка чуть не всю ночь не спала и мысленно молилась. Только бы ничего с собой не сделала, только бы ничего!.. Утром рванула в Петровское с первой электричкой. Мать лежала дома с горячей тряпкой на голове, рядом сидела и клевала носом Кристинка.

— Что случилось? — спросила Маринка.

— Все плохо! — Сестра махнула рукой и продолжила шепотом: — Отец ночевать не приходил, а потом сказал, что к своей любовнице навсегда уходит! «Скорая» дважды за ночь приезжала.

— К какой любовнице, черт бы вас побрал?

— К той, которая постоянная у него… Давно уже. Кладовщица с овощебазы. Разведенная, одинокая баба, без детей. Звать Манькой, но года два назад сериалов насмотрелась, имя в паспорте поменяла, просит, чтобы все ее Анхеликой звали. Море по колено. Мать с ней ничего сделать не может…

— Я повешусь! Я все-таки сейчас встану и повешусь! И вы меня не удержите! — подала слабый голос Лидия Ивановна и сделала попытку приподняться. — Пусть ему будет потом всю жизнь стыдно, что он жену убил! Я еще записку напишу, что он, гад, во всем виноват!

— Лежи, мамочка! — бросилась к ней Кристинка, беспомощно глядя на окаменевшую от злости сестру. — Не делай этого, пожалуйста!

— Нет, повешусь! Или отравлюсь!

— Мама, что ты несешь! — Маринка села на край кровати. Бивший ее со вчерашнего вечера озноб стал потихоньку отступать. — Ты сама-то подумай!

— Я хочу, чтобы ему, мерзавцу, было плохо! Хуже, чем мне!

— Ты думаешь, что ему плохо будет, если ты руки на себя наложишь? — вскипела Маринка. — Да он обрадуется только!

— Как это — обрадуется? — недоверчиво спросила мать и открыла один глаз.

— А вот так. Что ты на себя руки наложила и теперь он имеет полное право жить с этой самой Анхеликой!

Повисла пауза, Лидия Ивановна лежала и осмысливала только что услышанное. Потом откинула одеяло, одним движением сбросила с головы тряпку и села на кровати.

— Вот уж дудки! Он смерти моей, сволочь такая, хочет, чтобы на Маньке, Анхелике проклятой, жениться? Не выйдет! Я ему еще покажу, засранцу! Он еще ко мне на коленях приползет, умолять будет принять его! И стерву эту задушу собственноручно!

Лидия Ивановна, потрясая в воздухе кулаками, мгновенно надела халат и причесалась. Потом несколько раз прошлась по комнате, что-то бормоча, схватила телефонную трубку, позвонила кому-то, выкрикивая нецензурные ругательства. Было видно, что от мыслей о суициде не осталось и следа. Кристинка облегченно вздохнула и поглядела на Маринку:

— Ну ты молодец! Я всю ночь тут глаз не сомкнула, боялась, что она что-то с собой сделает… Думала, вдруг не удержу.

— Ничего она не сделает. Не бойся! Ты сама-то как?

— Ничего, вот с Лехой маюсь. Маленький, тоже внимания к себе требует. Представляешь — ну как можно доверить ребенка такой бабушке! Сейчас вот соседям его оставила — нечего ему тут все это слушать.

— Правильно! Пойдем пройдемся немного. А то у меня голова кругом уже идет.

— Пойдем! А потом я в общежитие — надо на Леху хоть посмотреть. И немного поспать, а то с ног валюсь!

— Я к тебе зайду ненадолго, посижу с малышом… Тут находиться — сил нет!

Так шли сестры по начинающей зеленеть аллее, говорили о матери, о жизни, о детях. Вдруг Кристинка остановилась и рассмеялась:

— Ты только посмотри, кто едет! Грибник грибника… — Кто?

— Да любимый твой! Вот так встреча! Действительно, навстречу женщинам на велосипеде катил Соловьев. Он подъехал к ним и остановился.

— Привет! — сказал он Маринке, слегка хмурясь. — Какими судьбами?

— Вот маму навестить приехала.

— Я пойду? — лукаво сказала Кристинка и подмигнула сестре.

— Нет, подожди. Я с тобой…

— Куда ты? Я тебя сам провожу.

— Давай, Дима, давай, — ободрила Кристинка. — Не слушай ее. А я пойду. Ужасно спать хочется!

Маринка открыла было рот, чтобы воспротивиться, но сестра уже игриво сделала ручкой и быстро пошла дальше..

— Садись, что ли, — предложил Соловьев, показывая на багажник, — покатаю.