Сначала ее безумно тянуло к ним, таким маленьким, крошечным, беззащитным, и Марина едва сдерживала себя, чтобы прямо на улице не подойти к чьей-нибудь коляске и не погладить чужого ребенка. Потом ее душу стала захлестывать волна черной зависти к их родителям, и она могла часами вглядываться издалека в их лица. Чем они лучше, что им дали детей, а ей нет? И у бомжей дети есть, и у пьяниц, и даже у наркоманов. А она что, хуже даже, чем они? Или это кара за то, как она обошлась с матерью и сестрой? Но ведь они первые это начали, она же не виновата! Или сверху этого не видно? Есть ли справедливость на этом свете? И для кого?

Затем она начала ненавидеть детей, особенно подросших и тех, кто по ее мнению был бы похож на ее неродившегося ребенка. Она до боли прикусывала себе язык, чтобы не сделать им резкого замечания в общественных местах, когда они шумели, ей страстно, до дурноты хотелось наорать на них, чтобы эти маленькие нахалы убрались как можно дальше от нее, чтобы она не видела их ближе к себе, чем метров за пятьдесят.

Когда Марина поняла, что в одиночку она с собой не справится, то рассказала обо всем своим друзьям. Увы, помочь они ей не смогли при всем их искреннем желании это сделать. Мальчишки с этой проблемой, понятно, ни разу в жизни не сталкивались, поэтому даже не знали, чего бы здесь такого посоветовать. А Юлька, оказывается, сама давно прошла через все это, и теперь вполне равнодушно относилась к любому детскому или родительскому обществу. По ее словам выходило, что время все лечит, и пусть Марина не зацикливается, все само собой пройдет, все образуется.

Интересно, когда это благословенное событие случится? Юлька на этот счет ничего определенного не сказала. Мол, жди и все. А тут как еще назло в Маринином подъезде поселилась молодая семья со здоровым орущим младенцем женского пола. С каким-то завидным постоянством юная мамаша лет восемнадцати постоянно попадалась со своим отпрыском под ноги Марине, куда бы та ни шла: на работу, в поликлинику, в магазин. На ее лице постоянно блуждала такая глупая счастливая улыбка, что Марина была готова удавить ее, заразу, своими руками. А уж когда она видела сразу всю их молодую семью во главе с отцом, по виду — выпускником ПТУ… Нет, с этим положительно надо было что-то делать.

Выход нашелся сам собой, смешной и нелепый. Он сидел под деревом и тихонько попискивал от холода. Иногда из писка получалось вполне полноценное «мяу», а потом голосок снова срывался на жалобный плач. Мартовский котенок. Бог мой, да он еще и сиамский к тому же! Как же он от мамы-кошки отбился? Видимо, какая-то трагедия произошла, потому что судя по его виду ему даже месяца нет, без молока он точно пропадет. Только-только глаза прорезались, даже ходит еще с трудом. И что мне с тобой делать, найденыш?

Марина оглянулась по сторонам в попытке отыскать место, где до этого обретался котенок. Ничего похожего на коробку рядом с их домом даже не лежало. Значит, он приполз из подвала. Там всегда тепло. Но не нести же тебя туда, в самом деле? Ладно, подождем, может быть, твоя мама прибежит за тобой, неслухом.

Марина ждала полчаса, час, кошка все не появлялась. Котенок устал пищать и уже только дрожал мелкой дрожью. Этого она уже вынести была не в силах, и взяв теплый комочек на руки, унесла его к себе домой. Оказалось, что лакать молоко как взрослая кошка котенок еще не мог. Пришлось отыскать пипетку и вливать ему капли молока прямо в рот. Вылакав таким необычным способом почти полчашки, котенок довольно заурчал, поудобнее улегся и заснул прямо на Марининой ладони, благо что пока помещался на ней полностью.

И как мне с тобой быть? Не относить же обратно, там ты точно погибнешь, раз сам еще есть не умеешь. Значит, будешь жить здесь. А как же мне тебя назвать? Да, кстати, я ведь еще не знаю, мальчик ты или девочка? Сейчас посмотрим. Девочка, кошечка. Значит, имя должно быть женское, ласкательное. С кем же ты у меня ассоциируешься?