— Очередной сорвался. Мы с Алексеем решили, что это последняя попытка была, сколько можно себя мучить. И возраст у нас уже не тот, чтобы всерьез на что-то надеяться.

— Я не знала.

— Никто не знал. Это наша вечная боль. С Димой у нас просто ничего не получалось, с Алешей — выкидыш за выкидышем. И врачи ничего не могут поделать. За границей может быть и выходили бы… А может быть и нет. Природу не обманешь. Раз не принимает ребенка, значит, все равно ему бы не жить на этом свете.

Тут Юлька, отвернувшись от Марины, тихонько заплакала. У Марины глаза полезли на лоб. Ее неунывающая подруга тоже не так счастлива, как может показаться со стороны неискушенному взгляду, у нее тоже проблемы, и по сравнению с ними то, что произошло с ней самой, действительно еще не самое страшное. Бедная, каково ей пришлось. И ведь действительно, Юльке уже пятый десяток, в этом возрасте все уже бабушками и дедушками начинают становиться, а она еще матерью ни разу не была! И здесь все неладно. За что же их так!

Марина крепко-крепко обняла Юльку, и они на пару всхлипывая еще долго сидели, баюкая друг друга в объятьях и потихоньку успокаиваясь. Потом Юлька посмотрела на Марину и вдруг прыснула со смеха. И действительно, было над чем посмеяться: у обеих лица красные, опухшие, носы хлюпают как у простуженных пингвинов. Те еще красотки, одним словом. Они дружно отправились в ванную приводить себя в порядок под холодной водой, потом Юлька еще немного посидела на гостеприимной Марининой кухне, выпила черного кофе по-турецки и уехала домой. Уже почти засыпая, до Марины вдруг дошло, что сегодня ее подруга сделала для нее то, что она в свое время сделала для Васи — заставила хотеть жить. Жить несмотря ни на что.

* * *

Потихоньку в город вползала весна. В этом году она была какая-то вялая, ленивая. Ручьи то шустро бежали по улицам, то вновь застывали в ледяные корочки, сосульки на крышах выросли просто гигантских размеров, и никто не сбивал их вниз. Будто никому своих затылков не жалко, или все поголовно в касках ходят. Да и снег временами принимался идти так интенсивно, словно ему было еще лежать и лежать в сугробах на московских газонах.

Марина почти совсем оправилась, если говорить о ее физическом состоянии. Она даже потихоньку снова начала заниматься фитнессом, на всякий случай предупредив тренера о своих проблемах. Теперь она тренировалась по облегченной программе, но уже недельки через три могла бы и перейти к обычной нагрузке. Если в первый месяц после выписки из больницы ее шатало из стороны в сторону, и ей приходилось каждые десять минут садиться и отдыхать, то сейчас она чувствовала себя вполне сносно. По крайней мере, унизительное чувство беспомощности, ощущение, что она — большая дохлая курица, ушло бесследно. Единственное, что напоминало ей обо всем случившемся — это шрам на животе, да боли, как при месячных, только сильнее, подчас настигающие ее в самое неподходящее время и в самых неподходящих ситуациях. Участковый гинеколог сказал ей, что такое бывает после подобных операций, хотя и нечасто, и ничего страшного в этом нет. Посоветовал пить болеутоляющие и спазмолитики вроде Но-шпы. Ему-то хорошо: «ничего страшного в этом нет»! Его бы, гада, так хоть разочек скрутило, вот она бы на него полюбовалась, как ему анальгин помогать будет!

Что же касалось ее душевного состояния, то здесь все обстояло куда сложнее. После разговора с Юлькой Марина решила, что справится с тем, что на нее навалилось, не даст депрессии засосать себя в свои сети. И эта уверенность действительно некоторое время помогала ей держать свои чувства в узде, под надежным контролем. Все шло очень даже неплохо, пока Марина не замечала поблизости от себя чужих детей. Тут ее переклинивало так, что попадись она в эти моменты в руки какому-нибудь психоаналитику, материала для докторской диссертации у того было бы, хоть отбавляй.