— Марина, я знаю, что тебе неприятно это слышать, но если со мной что-то произойдет, знай, что я позаботился о тебе. Нет, нет, не мотай головой, дослушай меня до конца. Я слишком многое в этой жизни делал не так, как надо бы, слишком многим позволял управлять собой. Но я хочу хотя бы так исполнить свой отцовский долг. После твоего ухода из дома я так и сяк спрашивал себя, а правильно ли я сделал, что подтолкнул тебя к этому решению, фактически убил в тебе надежду на спокойную жизнь в родительском доме. Ум говорил, что я все сделал, как надо, а сердце кричало, что я выгнал из дома своего первенца, свою малышку. Нет, не перебивай, я не закончил еще. Так вот, чего бы тебе ни говорили твои родные, как бы не пытались под всякими предлогами отнять то, что я хочу оставить тебе после себя, пожалуйста, не отдавай им ничего. Это самое малое, чем я могу успокоить свою больную совесть. Я ведь тебя знаю, ты легко можешь красивый жест, отдав им все, на что они претендуют, и никогда в жизни больше не вспоминать о том, что у тебя когда-то были сестра и мать. Но они и так уже получили от меня все, что могли, выжали из меня все жизненные соки. И им этого все равно мало. Мариночка, доченька, обещай, что ты все сделаешь так, как я тебя попросил! Поклянись мне!

— Папка, ты меня пугаешь!

— Марина, для меня это очень важно. Ну пожалуйста, пообещай, что оставишь себе мой дар, когда придет пора.

— Хорошо, я дам тебе это обещание, но ты в свою очередь не говори больше о своей смерти. Даже слышать это не хочу!

— Хорошо, больше не буду. Но помни, что ты мне обещала!

— Конечно, папа, о чем речь.

После разговора с отцом Марина вышла на улицу в крайне удрученном состоянии. Отец выглядел вполне нормально, но его странная просьба, даже требование… Неужели он считает, что ему осталось совсем недолго? Раньше он с ней так серьезно подобные темы никогда не обсуждал. Жаль, что отцовского лечащего врача она не застала, а то выяснила бы все из первых рук. Ладно, завтра все узнает. Понедельник — рабочий день, все должны быть на рабочих местах. Надо расспросить, может быть какие-нибудь лекарства нужны, или диета особая. Отец же ей сам этого не скажет, постесняется. Он всегда такой скромный, когда дело его самого касается, все о других больше заботится.

В понедельник она уйдя в обед с работы снова набрала сумку продуктов для отца, доехала на трясущемся автобусе до остановки «Кардиологический центр». На сей раз она не стала испытывать терпение медсестер и пришла в положенные приемные часы. Уже знакомыми коридорами прошла в отцовскую палату. Странно, его там не было, и кровать, на которой он лежал, была застелена. «Вот дает!», — ухмыльнулась про себя Марина. Его уже выписали, а он вчера такие страсти развел, что у нее у самой сердце заныло. Перестраховщик! Жаль только, что такую тяжеленную сумку через пол-Москвы протащила. Руки просто отваливаются. А почему бы ни отдать ее другим пациентам? Вряд ли они откажутся от таких деликатесов, которые она привезла. И Марина весело обратилась к мужчине лет сорока, лежащему на крайней справа кровати:

— Извините, можно вас ненадолго отвлечь?

— Да, я вас слушаю.

— Вы не против, если я вам продукты оставлю? Везла отцу, а его сегодня выписали. А обратно домой их страсть как не охота забирать.

— Простите, а ваш отец на какой кровати лежал?

— Вот на этой, а что?

— Так вы еще ничего не знаете… Умер он сегодня ночью, обширный инфаркт миокарда. Врачи ничего не успели сделать. Говорят, он у него не первый был.

— Так его не выписали… Нет, неправда! Он не собирался умирать, нет!

Сумки из Марининых рук звякнув упали на пол, из глаз брызнули слезы. Мужчина, сообщивший ей страшную весть, осторожно поднялся, подошел к Марине, и совершенно растерявшись просто погладил ее по щеке, как маленького ребенка. Ладонь его была шершавая и сухая, и почему-то именно это обстоятельство отложилось в памяти Марины на всю ее жизнь.

— Он не мучился, нет. Даже не проснулся, наверное. Не плачь, ему теперь уже не больно. А если там что-то есть, и он тебя сейчас видит, то конечно не хочет, чтобы ты так страдала.