— Это он бредит. Наркоз не отошел, — попыталась Саня сгладить неловкость.

— Все на рабочие места! — прикрикнул на собравшихся Колдунов. — Медом здесь не намазано, и глазеть нечего!

После того как Миллера положили на койку, Колдунов внимательно осмотрел повязки, сам проверил пульс и давление. Остался доволен и фамильярно ущипнул пациента за щеку.

— Вот и все, а ты боялась…

Саня знала, что эту пошлую шутку Колдунов отпускает только в тех случаях, когда уверен в благоприятном исходе операции.

— А что у меня было?

— Ой, Дима, не спрашивай!

— Почему?

— Я тебе напрасно операцию сделал. Ранение непроникающее было. — Из-за спины Колдунов показал Сане кулак.

— Да ну ладно!

— Точно тебе говорю. Так что в принципе можешь на меня в суд подать… Ты вон Саньке спасибо скажи. Полчаса всего после операции прошло, а ты уже как огурец. Ни тошноты, ни озноба. Сколько лет работаю, а лучше ее анестезиолога не видел.

— Да, — подтвердил Миллер, — мне тоже ни с кем так спокойно не работалось… Слушайте, вам, наверное, домой пора? Вы идите, дежурные за мной присмотрят.

— Нет уж, я здесь до утра посижу, — сказала Саня.

Вскоре он уснул, а она пристроилась с книжкой в ногах его кровати. Собственно, в ее бдении не было никакой необходимости, но ей казалось, что Миллеру будет очень грустно лежать в реанимации одному.

Буквы прыгали перед глазами, и она почти не понимала, о чем читает, — после всех переживаний ей ужасно хотелось спать. Через некоторое время она подумала, что не будет большой беды, если она ляжет на соседнюю койку и немного подремлет.

Перед тем как лечь, она вышла в коридор, покурила и умылась. А когда вернулась в палату, Миллер уже не спал.

— Болит? — встревожилась она.

— Нисколько. Чувствую себя прекрасно, так что отправляйся-ка домой. Мне неловко, что ты жертвуешь сном ради меня.

— Почему? Разве я чужой тебе человек?

Миллер улыбнулся:

— Конечно, нет. Знаешь, я хочу тебе сказать кое-что. Хорошо, что все получилось именно так.

— Как — так? — изумилась она, подумав, что он говорит о своем ранении и операции.

Но он имел в виду другое.

— Хорошо, что мы не стали мужем и женой. Ты не была бы со мной счастлива, и я… Наверное, я не смог бы тебе этого простить.

— Может быть, не стоит сейчас говорить об этом? — Саня попыталась мягко остановить его.

— Стоит, — возразил он. — Ты скоро уедешь, а я должен тебе объяснить. Я тянулся к тебе потому, что хотел стать таким, как ты. Я внимательно наблюдал бы за тобой, пытаясь понять, как тебе удается быть такой доброй и энергичной… Черт его знает, наверное, я стал бы с тобой капризным ребенком… И все время анализировал бы твое поведение… Ты не была бы со мной спокойна.

— Давай все же не будем это обсуждать, а?

— Я хочу только сказать: я рад, что ты не стала женой такого мерзкого типа, как я.

— Напрашиваешься на комплимент? Считай, что ты его услышал…

Потом они долго разговаривали на другие темы, больше не касаясь своей несостоявшейся совместной жизни. О Наташе они тоже не говорили. Обсуждали, как устроить, чтобы история с ранением Миллера не стала достоянием общественности, потом заговорили о Колдунове, о его хирургическом мастерстве, о его детях… Потом как-то постепенно перешли на собственные детские воспоминания. Угомонились только в четвертом часу.

Колдунов, рано утром забежавший проведать больного, еле растолкал обоих.

— Чем вы тут занимались всю ночь? — хохотал он, глядя, как Саня беспомощно моргает, пытаясь привести в порядок прическу. Миллер же в ответ на колдуновские попытки осмотреть его, натягивал одеяло на голову и оттуда любезным тоном просил Яна удалиться. — Раз хамишь доктору, значит, поправляешься, — резюмировал тот и дал команду переводить Миллера в отделение.

Саня была героиней дня, но никто и не подумал освободить ее от работы. Две плановые операции, одна срочная… Спать с каждой секундой хотелось все сильнее.

В середине дня сестра сообщила, что ее спрашивает какая-то женщина.

«Родственница на беседу, будь она неладна», — мрачно подумала Саня.

И каково же было ее удивление, когда вместо неизвестной родственницы больного она увидела Веронику Смысловскую собственной персоной. Та выглядела, как всегда, безупречно, но лицо… На холеном лице Вероники застыли тоска и тревога. Не понимая, в чем дело, Саня повела ее в чайную комнату.