На посещение кафе ушло полчаса. Другие полчаса Наташа провела в небольшом книжном магазине. Из-за мяукающего в корзине Пирата продавщицы смотрели на нее неодобрительно, поэтому, чтобы сохранить лицо, пришлось купить несколько журналов. Конечно, она тут же упрекнула себя за ненужную трату, но сейчас даже это не испортило ей настроения.
Наконец объявили мурманский рейс. Помахивая корзиной с разомлевшим Пиратом, Наташа спустилась на первый этаж, в зал прибытия.
Анатолий Васильевич вышел одним из первых, в руках он держал букет роз, завернутый в целлофан. Наташе стало ужасно смешно — вряд ли кому-нибудь другому могло прийти в голову везти цветы из Заполярья! Она замахала руками, подпрыгивая, и Елошевич сразу ее заметил.
Розы предназначались ей. Вручив букет, но не поцеловав Наташу, он забрал у нее корзину с Пиратом.
Говоря о том о сем, они пошли к машине. Наташа предложила Анатолию Васильевичу сесть за руль, но он отказался:
— После встреч с боевыми товарищами боюсь не пройти кастинг на трезвого водителя.
В дороге он курил, выпуская дым в окно машины, а другой рукой почесывал Пирата за ухом. Мощное урчание кота перекрывало даже шум мотора.
Она припарковалась возле его подъезда, но Елошевич не спешил выходить.
— Я очень скучал по тебе, — сказал он наконец. — Я хочу, чтобы все стало, как раньше. Чтобы мы перестали избегать друг друга. Давай забудем, пожалуйста?
Пытаясь скрыть смущение, Наташа закурила.
— Вы сами знаете, что это невозможно. Так, как было раньше, никогда уже не будет, — сказала она спокойно. — Но мне было хорошо с вами.
— Мне тоже было хорошо. Мне и сейчас хорошо с тобой. Но то, что произошло, должно быть забыто.
— Я поеду?
— Счастливо тебе. И спасибо за Пирата.
Заехав в клинику в субботу, Миллер обнаружил там полный сестринский и врачебный состав. Наряженные в живописные лохмотья, сотрудники сновали по помещению с ведрами и швабрами. Пахло стиральным порошком и мелом, и повсюду были разбросаны куски бумаги для заклейки окон.
На широком мраморном подоконнике стояла Саня Елошевич, одетая в старую хирургическую робу. Ее голова была обвязана пестрой тряпочкой.
— Вы прямо Арабелла — дочь пирата, — сказал Миллер, подходя к окну. — А что здесь происходит?
— Ну, здравствуйте, царь! Сегодня субботник, так что возьмите у Тамары Семеновны рабочую одежду и присоединяйтесь.
Саня присела на корточки, чтобы прополоскать тряпку в стоявшем на подоконнике тазу, и ее лицо, обрамленное легкими завитками волос, с каплями пота над верхней губой, вдруг оказалось совсем рядом с лицом Миллера. Он смутился и резко отодвинулся.
Она отжала тряпку и стала размашистыми движениями протирать раму. Окна в старинном здании клиники были огромные, и Сане приходилось то приседать, то вставать на цыпочки. Миллер подумал, что она двигается, как стриптизерша у шеста, и неожиданно эта мысль очень его возбудила.
Чтобы избавиться от наваждения, он сообщил Сане, что он думает о ее пластике.
Саня расхохоталась:
— Ну, по законам русской речи стриптизерша — это всего лишь жена стриптизера. Включайтесь в работу, и работа развеет ваши пошлые мысли!
— А закосить нельзя? — шепотом спросил Миллер, озираясь.
Саня с непривычным для нее изяществом спрыгнула с подоконника.
— Косить еще рано. Зато копать уже можно. Сейчас Тамара Семеновна отведет вас в свой цветник.
— Это неслыханно! — возмутился Миллер и куда-то побежал.
Саня домыла окно, села на подоконник, закурила и посмотрела вниз.
Возле крыльца клиники стояли профессор Криворучко и Тамара Семеновна. Как помещики, они озирали свои владения и, видимо, обсуждали, где что вскапывать. Потом на крыльцо вылетел Миллер. Увидев Криворучко, он перешел на строевой шаг и направился к нему. До Сани долетело слово «Ленин», а вслед за ним многократно повторенная комбинация из трех известных букв — с ее помощью старый профессор давал молодому краткую историческую справку. Со вкусом затянувшись, Саня перегнулась через подоконник: теперь Тамара Семеновна гладила разгневанного Миллера по плечу, а Криворучко, вдохновенно глядя вдаль, размахивал руками и объяснял ему, как вскоре все преобразится благодаря их трудам.